Янтарь и Лазурит

Значит, наложница Чха хотела, чтобы она отправилась в Анджу? В качестве принцессы или тайно? Насколько быстро стоило выдвигаться, кого брать с собой? Все эти вопросы крутились в голове, но и аккымы не давали покоя.

Кохаку решила для начала проверить запретную часть библиотеки, а уже затем составлять план действий. В крайнем случае она завтра же двинется в другой город.

Поскольку Рури сейчас сидел у нее на руке под плотным рукавом чогори, а каса-обакэ мог спокойно перемещаться через деревянные и бумажные поверхности, то поводов для сиюминутного беспокойства не осталось.

– Я собираюсь ложиться спать, – обратилась Кохаку к своим слугам.

– Принцесса Юнха, вы не голодны? – как всегда встревоженно поинтересовался евнух Квон.

– Нет.

– Тогда я принесу таз для умывания. – Хеджин вышла из комнаты.

– А я на всякий случай схожу за чаем и легкими закусками, – добавил евнух и поспешил покинуть покои госпожи. Прекрасно знал, что от сладостей та никогда не отказывалась.

Как только оба вышли, Рури зашевелился на ее руке, но Кохаку зашептала:

– Побудь в этой форме еще немного, пожалуйста.

Так было проще всего проникнуть в библиотеку и не привлечь к себе внимания: она просто протащит Рури-дракончика на руке, а сама уж как-нибудь постарается прокрасться незамеченной. Рури замялся под слоями одежды, но в итоге только сильнее обхватил ее запястье и ничего не сказал. Чтобы слуги не заметили нарушителя, Кохаку пересадила его на кровать и спрятала под подушку, а фурин с белой и черной лисой сунула под одеяло и погладила, не желая с ним расставаться.

Хеджин вернулась первой, сразу за ней примчался евнух Квон и настоял, чтобы принцесса съела несколько манду

[79]

[Манду (кор. 만두) – блюдо корейской кухни, напоминающее пельмени и вареники.]

и запила их травяным чаем; конечно, на закуски это не походило, но слуги распереживались, что Кохаку голодала, поэтому пришлось поужинать. Никто из них не поинтересовался, куда делись монах и каса-обакэ, и она сама не планировала ничего рассказывать. Евнух Квон первым покинул покои, Хеджин помогла умыться, переодела свою госпожу, пожелала спокойной ночи и вскоре тоже ушла.

Когда в комнате никого не осталось, Кохаку отодвинула подушку и прошептала:

– Рури, ты живой?

– Нуна, зачем приходила наложница Чха?

Она не сомневалась, что Рури хотел узнать о содержимом записки, но, как и ее «матушка» до этого, приложила палец к губам и сделала жест «тихо».

– У стен есть уши.

Кохаку обязательно расскажет потом – более того, с радостью возьмет его с собой. Но во дворце промолчит. Осталось решить, стоило ли сообщить об этом Ю Сынвону и позвать в Анджу за компанию или лучше отправиться туда втайне, раз сама наложница Чха относилась к генералу с подозрением.

Прождав немного, Кохаку поднялась с кровати и наклонилась к маленькому дракону. Ее пальцы коснулись прохладной чешуи, она осторожно посадила Рури себе на ладонь и подтолкнула под тонкий рукав, медленно, стараясь не издать ни звука, подкралась на цыпочках к двери. Выглянула в коридор, где оказалась в полной темноте: виднелись лишь отдельные очертания стен и расставленных ваз и статуй. Раз даже она испытывала трудности, то и ее не должны заметить. Сквозь ткань соккота Кохаку погладила Рури, который все это время спокойно и молча сидел, не жалуясь, лишь иногда немного двигался, соскальзывал и хватался покрепче.

– Живой там? – прошептала она почти беззвучно, но дракончик услышал. Его маленький влажный язычок лизнул ее кожу вместо ответа.

Кохаку улыбнулась, продолжая бесшумно передвигаться по коридору. Она не будет смущать Рури разговорами о поцелуе, пугать его и портить их отношения: если он хочет остаться друзьями и сделать вид, что в ночь полнолуния ничего не произошло, – так тому и быть, Кохаку во всем поддержит его. Пусть вручил он этот фурин не лично в руки, подарки она все равно любила, в особенности когда они являлись символами их родной Тигусы.

Библиотека находилась в северном крыле, где занимала первый этаж и каменный подвал – внизу хранились ценные трактаты. Запретная часть, естественно, располагалась именно там.

Кохаку успела проглядеть все наверху и также сунула нос в подвал, но дальше ее не пустили.

Вход в каждое крыло во дворце охраняли стражники, везде стоял хотя бы один, однако если некоторые тщательно выполняли свою работу, то другие дремали. Прячась за вазами, Кохаку бесшумно кралась по темным коридорам, пока не оказалась в знакомой библиотеке. Не теряя времени, она спустилась по лестнице в подвал, где притаилась за шкафами.

Запретная часть не была скрыта дверью – лишь тяжелые цепи, черневшие в полумраке, словно сплетенные из самой тьмы, свидетельствовали о том, что внутри хранилось нечто важное. У одного из шкафов, едва различимый в тусклом свете, стоял стражник. Его спина плотно прижималась к стене, руки были скрещены на груди, а подбородок почти касался ключицы – он спал, даже негромко похрапывал, но поза его сохраняла видимость бдительности. Казалось, любой посторонний шорох мог потревожить его сон.

Кохаку замерла на месте, всматриваясь в очертания мужчины, янтарные глаза сузились в щелочки. Его лицо выглядело расслабленным.

Оставалась другая проблема. Цепи тянулись от низа шкафов, практически доставая до пола и создавая неприятную преграду. Кохаку решила перепрыгнуть их. Она не стала превращаться в лису, а напрягла мышцы ног и бесшумно оторвалась от пола. Ее тело пронеслось над цепями с легкостью знаменитого в Сонгусыле белого тигра, преодолевающего расщелину; Кохаку приземлилась сначала на руки, удержалась на пальцах, затем, незаметная как тень, опустила ноги. Но Рури – проклятие! – сорвался с ее запястья. Маленький дракон кувыркнулся в воздухе, когда она выпрямлялась, его лапки беспомощно зацепились за пустоту. Янтарные глаза вспыхнули от ужаса, а сердце ушло в пятки – Кохаку дернулась, рука метнулась вниз, пальцы сжались.

И поймала.

За хвост.

Всего в каком-то чхи

[80]

[Чхи (кор.) – 3,03 см.]

от пола.