Страница 52 из 125
Сюаньму надеялся, что нуна сама расскажет о подробностях своего плана, но, по всей видимости, делать этого она не намеревалась.
Он тихо вздохнул.
«Хорошо, нуна, будь по-твоему».
– М.
Служанка взяла в руки поднос и грустно посмотрела на свою госпожу.
– Полагаю, понадобится еще цветочный чай?
– Что бы я без тебя делала, Хеджин? – Нуна улыбнулась, пальцами погладила ширму, нежно подула на нее и вернулась обратно на кровать, но на этот раз только присела, а не улеглась.
Сюаньму не двигался с места, задумавшись, стоило ли разбавить тишину.
До этого он общался с людьми лишь при необходимости, в то время как нуну искренне хотел узнать ближе. Четыре дня назад даже наведался в лавку свитков и чернил ее друга, чтобы подробнее расспросить о колокольчике, который по неясным ему причинам не мог выкинуть из головы. Пусть Чинхён и общался с ним с многозначительными намеками, которые Сюаньму не понимал, но он все-таки рассказал, как самому создать фурин. Более того, сводил к мастеру, который помог выплавить металлическую форму в виде лисы; изначально Сюаньму надеялся сделать полноценное тело, но вышла только огромная ушастая голова и прижатый к ней хвост.
Каллиграфией он владел прекрасно, а вот рисовать не умел совсем. На прикрепленном к колокольчику листе он изобразил стоявшую лису, только передние лапы оказались короче задних, поэтому пришлось подрисовать под них камень. С неба спускался дракон и почти касался ее носа.
Сюаньму не придумал, какую бы красивую мудрость или пожелание оставить рядом с рисунком, хотя благодаря шифу знал немало, но все мысли разбежались в стороны, как водомерки от брошенного камня, поэтому написал просто: «За ветром и дождем последует солнце»
[75]
[«Солнечный свет всегда за ветром и дождем» (кит.) – удача придет после трудностей.]
, так как они буквально пережили грозу, ближе узнали друг друга и самих себя, впервые столкнулись с опасным врагом в лице аккымов. Он образно хотел поддержать нуну – оставить напоминание, что вслед за плохим придет и хорошее.
Монах не стал класть фурин в мешочек с деньгами, боясь случайно повредить его, а завернул в ткань и спрятал в одежду. Собирался как-нибудь при случае подарить колокольчик, но после разговора о поцелуе нуна резко изменилась.
Теперь, когда они остались наедине, Сюаньму дотронулся до груди – того места, где хранился фурин в виде лисы, – с облегчением погладил его и убрал руку. Сейчас не время.
Продолжая стоять возле ширмы, он взглянул на нуну – та смотрела в пол и грызла нижнюю губу.
«Нуна…»
Он приоткрыл рот, но до сих пор не находил подходящих слов. Сюаньму сам запутался в своих чувствах, поэтому не хотел обсуждать их, а говорить не по делу не любил. Спросить о жизни во дворце? А вдруг только больше расстроит нуну? Логичнее всего было разузнать о каса-обакэ, раз уж они собрались ловить это существо, поэтому он просто задал глупейший вопрос, который только смог придумать:
– У каса-обакэ бывают имена?
Нуна наконец подняла голову, и их взгляды встретились, он заметил удивление в янтарных глазах и сведенных бровях. Слегка наклонившись набок, нуна уперлась локтем в ногу, тщательно рассматривая лицо Сюаньму.
Он уже успел пожалеть о заданном вопросе, как она ответила:
– Друг с другом они общаются при помощи шорохов и дуновений, но также понимают нашу речь. Некоторые могут разговаривать, но это старшие и сильные, а молодые нет. Мы в детстве давали им имена, некоторые соглашались и откликались на них, а другие… были недовольны.
Сюаньму вопросительно посмотрел на нее, ожидая продолжения, однако совсем не такого:
– Твоего звали Ситосито
[76]
[Звук медленно капающего дождя (яп. しとしと).]
.
«Моего?» – пронеслось у него в голове, но вслух он ничего не произнес.
Зато на лице сидевшей на кровати нуны появилась улыбка. Она убрала руку с ноги и улеглась обратно, опираясь на локти, и мечтательно уставилась в потолок.
– Знаешь, я не удивлена, что ты назвал мышонка Чиком. Кстати, где он? – Нуна продолжала говорить непонятные вещи и не давала толковых объяснений. – И Ситосито тоже…
– Чжи.
– Что?
Она непонимающе смотрела на него.
– Я назвал его Чжи. – Сюаньму сглотнул. – В Цзяожи так мыши пищат.
Нуна несколько раз моргнула, а потом вдруг схватилась за живот и захохотала. Ее заливистый смех наполнял комнату радостью, пока она каталась по кровати.
– Мыши… пищат! Ха-ха-ха!
Смущенный Сюаньму отошел на несколько шагов от ширмы и приблизился к кровати принцессы Наюн, чтобы поймать нуну в случае, если она упадет на пол.
– Ой, Рури, – все еще давясь смехом, выговорила она. – В Сонгусыле они пищат «ччик-ччик».
Когда нуна произносила «чик» и «ччик», эти звуки казались ужасно похожими. Сюаньму не спешил отвечать, а нуна сидела с чуть приоткрытым ртом и смотрела на него, склонив голову набок.
– А дождик в Тигусе капает «ситосито»! – И ее радостный смех снова наполнил покои. – Узнаю старого доброго Рури.
Лучи солнца освещали комнату сквозь плотную рисовую бумагу на окнах и окрашивали лицо нуны в теплые оттенки. Сюаньму почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Монах, большую часть времени походивший на отполированную каменную плиту, не смог совладать с эмоциями и позволил себе улыбнуться. Он не привык смеяться, но в компании нуны решил не прикидываться непоколебимой статуей.
– Как мне тебя не хватало…
Ее голос, обычно ровный, как поверхность озера в безветренный день, дрогнул на последнем слове. Едва ощутимо, но Сюаньму заметил чувства, что она так старательно скрывала: горечь, таившуюся в глубине янтарных глаз, боль, дрожавшую на ресницах, и тепло, с которым она смотрела на монаха.
Он должен подбодрить ее.
Сюаньму сделал шаг вперед и нарушил дистанцию, которую всегда старался соблюдать.
– Теперь я здесь.
Нуна резко вдохнула и поджала губы. Она больше не смеялась и не улыбалась, только с удивлением всматривались в лицо Сюаньму – с недоверием и надеждой, словно старалась увидеть в нем что-то родное. Стало неловко. Хотелось отступить и отвернуться, но он заставил себя стоять на месте, пока уголки губ нуны не дернулись вновь.
– Спасибо, Рури.
Он не ответил. Просто прикрыл глаза, позволяя молчанию сказать то, что слова передать не могли.