Страница 33 из 125
Не успел Рури среагировать, как Кохаку схватила его за руку и понеслась вперед быстрее осеннего ветра, как можно дальше от слуг и эшафота.
– Нуна? – только и сказал растерявшийся монах, а та лишь рассмеялась.
Продолжая сжимать его руку, Кохаку мчалась без остановок, пока перед ними не выросла городская стена, отливающая нефритом. Ее специально покрасили так, чтобы она соответствовала названию Сонгусыль и напоминала драгоценный камень. Кохаку взглянула на своего друга: тот дышал тяжелее обычного, как и она сама, но уставшим не выглядел.
Рури застыл. Его ясные лазурные глаза напоминали небо над родным домом и окружавшее его море, из-за чего только больше хотелось вернуться и узнать, не удалось ли выжить кому-то еще. Впервые за проведенные в Сонгусыле двадцать лет у Кохаку появилась цель.
– Нуна же не собирается последовать за Нам…?
– Именно! – усмехнулась она, заметив, что ее друг либо не запомнил имени убийцы, либо не смог выговорить. – Рури, ты проследишь со мной, чтобы Нам Сокчон точно добрался до Нагёпто?
Он молча смотрел на нее. Кохаку ожидала чего угодно – ругани или, наоборот, поддержки, а может, вопроса в духе: «Думаешь, стража не уследит?»
Однако вместо этого Рури сказал лишь:
– М.
Она опустила взгляд и осознала, что по-прежнему держала друга детства за руку и он сам не спешил отпускать ее. Кохаку неловко вытянула свои пальцы и полезла поправлять темно-оранжевый чанот, снова сползший с ее головы, а затем под взглядом Рури рассмеялась и заговорила:
– Только нам придется перелезть стену, а то через обычный выход стража не пропустит.
Вернее, не пропустит принцессу, в то время как странствующий монах спокойно мог покинуть город.
Поскольку Рури молчал, Кохаку задала вопрос:
– У тебя не найдется какой-нибудь веревки, а лучше сразу лестницы? А может, ты летать умеешь?
На последних словах она хитро прищурилась, уверенная, что летать он умел, но, возможно, не помнил. Она сама не принимала свою истинную форму уже много лет и подозревала, что из-за пережитого Рури обо всем позабыл и теперь считал себя человеком. Люди по-разному справлялись с трагедией: кто-то жил с тяжелым камнем на душе, терзаемый по ночам кошмарами, а кто-то не справлялся с болью и стирал ее из памяти. Может, Рури был слишком мал, чтобы запомнить тот пожар.
Кохаку прикусила губу, отгоняя мрачные мысли. В крайнем случае можно было вернуться в лавку Чинхёна и одолжить лестницу, по которой она не раз перелезала эту самую стену цвета нефрита. Только ее было сложно переносить – слишком много внимания привлекала к себе девушка с такой громадиной.
Ее друг ничего не ответил, но из широких рукавов темно-синего халата вытащил несколько талисманов, исписанных иероглифами. Ловким движением он раскидал их по стене от низа до верха примерно через один ча
[49]
[Ча (кор.) – 0,3 м.]
, поднес к губам правую руку с вытянутыми указательным и средним пальцами, в то время как большим придерживал четки и что-то бормотал себе под нос. Иероглифы на талисманах подсветились голубоватым и растворились, вслед за этим на их месте появились зеленоватые выступы, напоминающие лестницу.
– Рури, ты мое золотце! – воскликнула Кохаку и бросилась к нему на шею, но в следующий миг покраснела и упрыгала в сторону.
Не оборачиваясь, она схватилась руками за выступ и с ловкостью взобралась на стену, однако чанот подхватило порывом сильного ветра и сдуло, но это ничуть не беспокоило ее – все равно неудобный.
– Догоняй!
Она не стала терять времени и сразу соскочила вниз с другой стороны, сгруппировалась и упала на руки при приземлении, как делала всегда. Пока она отряхивала их и поправляла пышную чхиму цвета спелого персика, наверху появился Рури и тоже прыгнул.
На этот раз их путь пролегал не через лес и горы, а сквозь поля с уже собранным урожаем и до берега, где их будет ждать специальная джонка
[50]
[Джонка (кит. 帆船) – традиционное китайское парусное судно.]
. На самом Нагёпто корабли никогда не оставались и всегда возвращались в портовые города, чтобы у заключенных не было возможности сбежать. Насколько знала Кохаку, раз в месяц, если не реже, туда привозили провизию и без промедления уплывали.
Нам Сокчона еще не должны были вывести из Сонбака, поэтому Кохаку решила спрятаться невдалеке и дождаться, когда появятся стражники, чтобы следовать за ними на расстоянии.
– Пошли, – вслух сказала она, махнула Рури, избегая его взгляда, и двинулась вперед, так как спешила отойти от городской стены. Не хватало еще, чтобы ее отыскали и притащили обратно во дворец – а настойчивый евнух Квон вполне мог это провернуть. Тем более яркая одежда принцессы выдавала ее с ног до головы, и внимательные слуги сразу бы заметили свою госпожу на фоне нефритовой стены.
Кохаку увела их с Рури на достаточное расстояние от Сонбака и остановилась у небольшой рощи, где присела на землю в тени деревьев, чьи листья понемногу начинали желтеть. Отсюда виднелась тропа, по которой должна пройти стража вместе с Нам Сокчоном, поэтому пока Кохаку расслабилась и прислонилась к стволу дерева спиной.
Ее груди коснулась тяжеловатая ткань. Кохаку приподняла веки и с удивлением обнаружила, что Рури укрыл ее тем самым темно-оранжевым чанотом, слетевшим, когда она перелезала городскую стену. Она не видела, чтобы тот поднимал ее одежду, и вопросительно посмотрела на друга, а Рури лишь произнес:
– Холодно.
Кохаку прикусила нижнюю губу, как в воспоминаниях из детства всегда делал Рури, за что над ним постоянно смеялся Тэнран. В прошлом Кохаку тоже передразнивала его, а теперь превратила этот жест в привычку.
В Сонгусыле о ней обычно заботились слуги: приносили одежду и горячие напитки, укрывали в холодные вечера и притворяли окно, когда она ленилась встать с кровати. А на этот раз так поступил Рури, и тепло приятно распускалось в ее груди ярким цветком. Кохаку улыбнулась и подтянула чанот к шее, используя его как одеяло. Она поглядывала на Рури, беспокоясь, что тот тоже мерз в прохладный осенний день, однако заметила на нем дополнительный верхний халат или плащ. Монахи Цзяожи, по всей видимости, носили одежду одного и того же оттенка, поэтому несколько слоев сливались друг с другом.
Некоторое время они сидели в тишине. Под тканью чанота Кохаку сжимала поднятый с земли засохший листик и от скуки игралась с ним, его желтый цвет напоминал деревья гинкго, росшие на ее родине, как вдруг именно Рури нарушил молчание: