Янтарь и Лазурит

Глава 6. Во время грозы Янтарь в заброшенном храме лисы

Нагёпто – остров Опавших Листьев, пристанище для многих ужасных заключенных, кого не отправили на смертную казнь. Окруженный острыми скалами, остров располагался на огромном возвышении, из тюрьмы сбежать было невозможно. По крайней мере, раньше этого никому не удавалось. Заключенные находились в каменных камерах и не видели солнечного света даже из своих крошечных окон: остров окутывал непроглядный мрак – не такой сильный и зловещий, как тот, что спрятал некогда солнечную Тигусу от глаз, но все равно достаточно густой. Тюремщики почти не покидали неприступную крепость, зато много получали за работу и на эти средства содержали свои семьи.

Но Кохаку не сомневалась, что жестокий убийца вроде Нам Сокчона способен сбежать если не оттуда, то по дороге к острову. Пусть четки Рури приняли его за человека, на душе Кохаку было неспокойно. Тревога, как горячий острый ттокпокки, обжигающими волнами распространялась по телу и не давала передышки. Что-то опасное было в этом Нам Сокчоне, нечеловеческое.

Кохаку выпустила когти и впилась в собственные руки, сжимая их в кулаки. Теплые струйки крови потекли по коже, но Кохаку не ощутила боли, а пришла в ярость. Как король мог так безрассудно даровать этому чудовищу помилование?! Люди еще и продолжали восхвалять его.

Они не понимали происходящего, только и смотрели на ежегодное веселое зрелище, оставаясь в неведении, какое зло выпускали на волю. Так же радостно они бы смотрели на казнь в другой день – Кохаку бывала в Сонбаке, когда некоторых преступников вешали, а кому-то более знатному даже голову отрубали. Это было ужасно, но привлекало большие толпы любопытных зевак. Продолжая злиться, она пробежалась взглядом по горожанам, заметила и Рури, и Ю Сынвона, и Чинхёна с Чинги – здесь собрались все знакомые лица. И никто из них не пытался возразить королю, кроме Кохаку, которая вчера заявилась в тронный зал и потребовала, чтобы в этот праздник урожая освободили кого угодно, но не того жестокого убийцу. Она кричала, что сама чуть не погибла при встрече с ним, однако и король припомнил ей, что принцесса и вовсе не должна была сбегать из дворца, и пригрозил вновь посадить под замок.

Кохаку знала, что король отправит Нам Сокчона на Нагёпто, как происходило с остальными, поэтому решила лично проследить, чтобы он туда добрался и не сбежал. Тайно, конечно же.

– Принцесса, не вредите себе, – пискнул мышонок Чик, прятавшийся в складках чогори или бесившего ее неудобного верхнего чанота

[45]

[Чанот (кор. 장옷) – разновидность халата, носили на голове и использовали как вуаль.]

. Кохаку не следила за перемещениями маленького друга.

Она разжала руки, больше не впиваясь в кожу, щипавшую от оставленных царапин, темно-рыжая ткань слетела с головы, подобная потускневшему пламени. Кохаку дернулась вперед и поймала чанот до того, как он упал на землю. Остальные принцессы стояли в более ярких цветах, но Кохаку не желала ассоциировать себя с огнем. Затем вновь бросила взгляд в толпу – в то место, где стоял Ю Сынвон. Генерал уже приоделся: напялил на себя гладкий топхо

[46]

[Топхо (кор. 도포) – разновидность халата.]

с таким же темным, сливающимся с тканью узором и кат

[47]

[Кат (кор. 갓) – просвечивающая шляпа из конского волоса и бамбука.]

с черными и серебряными бусинами, подвязанный на подбородке, при этом, в отличие от горожан, волосы в пучок он убирать не любил и, хоть и отдавал предпочтение хвосту, с таким головным убором оставлял распущенными. Если бы не слуги, Кохаку и сама вытащила бы ленту из волос и расправила их. Теперь, без доспехов, Ю Сынвон походил не на генерала, а на какого-нибудь чиновника или просто знатного человека. От них он отличался лишь цветом: если те носили красные или синие, то Ю Сынвон всегда появлялся на людях в черном, словно жнец смерти или палач.

Посмешище. Пришел любоваться зрелищем, вместо того чтобы вершить правосудие. Кохаку понять не могла, почему в прошлом вообще питала к нему интерес, и злилась из-за этой симпатии, в особенности теперь, когда повстречала друга детства… Живого…

А вдруг выжил кто-то еще?

Она боялась возвращаться и проверять. Хотела, но помнила всепоглощающий пожар, теплые руки матери и смерть близких, плач и крики до сих пор стояли в ушах – страх перед прошлым приковал ее к Сонгусылю тяжеленными цепями, словно она сама сейчас стала заключенной на Нагёпто и не могла вырваться на свободу. До встречи с Рури она не думала вернуться домой. Тосковала по далекому и счастливому прошлому, но боялась узреть родину сейчас, осознать, что все погибли. Если бы она не увидела Рури на улицах Сонбака, то не отказалась бы выйти замуж за генерала Ю, на которого хоть и обиделась из-за разлуки в несколько лет, но все равно тепло любила. Как друга или брата.

Под ликование толпы слуги подняли роскошный кама

[48]

[Кама (кор. 가마) – паланкин.]

с сидевшим внутри королем, который даже не выглянул из-под золотых занавесок из плотной ткани, и отправились в сторону дворца; принцы и принцессы в сопровождении собственных слуг разошлись по городу к ларькам – в праздник урожая не хотелось сидеть весь день в четырех стенах, однако вечером надо было вернуться на семейный ужин.

Краем глаза Кохаку следила за тем, как стражники спускали Нам Сокчона с эшафота, а сама искала Рури в толпе. Хотя бы, в отличие от Ю Сынвона, он не вырядился на это событие, а носил свою привычную темно-синюю одежду, вот только все равно умудрился затеряться среди людей.

– Чик, ты Рури не видишь?

Она почувствовала шевеление в противоположном рукаве чогори, где Чик сидел в прошлый раз, и вскоре из желтых складок вылезла мышиная мордочка и внимательно осмотрелась. Он высунул тоненький хвостик и указал в сторону:

– Вон.

Рури успел сбежать на противоположный конец площади, как можно дальше от людей, и Кохаку не смогла сдержать улыбку. Видимо, этот монах не привык к толпам и большим городам, он и выглядел хмурым и молчаливым, в то время как Кохаку помнила озорного сорвиголову. До трагедии у него только-только прорезались рожки, которых сейчас не было видно.

Придерживая чанот пальцами, она опустила голову и ловко проскользнула мимо людей, вынырнув прямо перед носом друга детства.

– Принцесса Юнха! Принцесса Юнха! – донеслись до нее крики служанки Хеджин и евнуха Квона.

Она обернулась и краем глаза заметила, что те потеряли ее из вида. Отлично, так даже лучше.