Страница 25 из 125
Она сидит на напольной подушке за низким столиком – перед ней лежат дощечки для письма, тушечница и кисть – и скучающе смотрит в закрытое окно. Солнечные лучи стараются прорваться через рисовую бумагу и манят своим светом и теплом, тени рисуют узоры на ее рукавах.
Женщина с длинными белыми волосами, связанными красной лентой на уровне колен, осторожно стукает ее тонкой палочкой по голове и привлекает к себе внимание. Ее пушистые уши умиротворенно расслаблены, в то время как все девять хвостов угрожающе приподняты.
– Кохаку, – строгим, но одновременно мелодичным голосом окликает женщина, – какие три иероглифа я сказала прописывать?
Кохаку отрывается от окна и виновато прижимает собственные лисьи уши к голове.
– Ти?..
[35]
[Титоку (яп. 智徳) – мудрость, одна из добродетелей. «Быть в курсе всего».]
– называет она первое, что приходит на ум, и чувствует, как взгляды остальных детей устремляются в ее сторону.
Белая лисица принимает ее ответ и складывает руки, покачивая своей палкой, но хитро прищуривается и снова спрашивает:
– Почему я сказала прописывать этот?
Дети откладывают кисточки и с интересом наблюдают за Кохаку, пока сэнсэй
[36]
[Сэнсэй (яп. 先生) – учитель, наставник.]
прохаживается среди их столов.
– Потому что мы должны знать обо всем!
От ее слов так и исходит уверенность.
– Какой второй? – настойчиво продолжает белая лисица.
Скучающая Кохаку пропустила весь урок мимо ушей: манящее солнышко и безграничный океан всего в шаге от нее, а она вынуждена сидеть на занятии.
– Эм… – задумчиво тянет она, а кто-то из детей шепчет:
– Ты близка!
И ловит на себе сердитый взгляд белой лисицы.
– Ан!
[37]
[Антоку (яп. 恩徳) – гуманность, одна из добродетелей. «Милосердно относиться к живым существам».]
– тут же всплывает в памяти Кохаку, и она сразу выкрикивает свой ответ. – Милосердно относиться ко всему живому!
Белая лисица возвращается к ученице и наклоняется к ней со следующим вопросом:
– Какой же третий?
Кохаку осознает, что больше не помнит ничего, в голове одна пустота, встревоженно оглядывает остальных детей, но те опускают уши и отворачиваются. Кажется, и они не назвали бы все три.
Вдруг рвется бумага сёдзи
[38]
[Сёдзи (яп. 障子) – японская бумажная дверь или окно, разделяющее помещение.]
по всей длине, и в комнату с радостными криками вваливаются два рогатых мальчика, едва научившихся бегать. Один из них держит перед собой зажатые ладони и восторженно восклицает:
– Я поймал хицубокуси-но-муси!
Мгновение он гордо стоит и оглядывает детей старше него всего на пару лет, в следующее спотыкается и летит носом в пол, разжимает руки, чтобы смягчить падение, а шустрое насекомое, внешне напоминающее муху, стремглав вырывается на свободу, несется к первому попавшемуся бамбуковому свитку и сразу же в него вгрызается. Возле головы белой лисицы вспыхива
ют
два круглых алых огонька, в то время как глаза ее прикрыты.
– Тэнран и Рури! – сердито кричит она и хватает двух мальчиков за их длинные чешуйчатые хвосты. – Чтоб ноги здесь вашей не было, пока не подрастете!
Кохаку прикусила губу, сдерживая смех. От одного теплого воспоминания на душе вдруг стало так легко, но вслед за этим ее накрыла печаль, глаза защипало. Они погибли. Почти все.
Она снова сглотнула и, подавившись слюной, закашлялась.
– Принцесса Юнха, – обеспокоенно позвала ее Хеджин и погладила по спине. Служанка и евнух Квон уже успели догнать их. – Что-то случилось?
– Нет, – задумчиво произнесла Кохаку и взглянула Чинхёну в глаза. – Можно мне мешок?
Он посмотрел на нее с подозрением.
– Тут, конечно, пахнет благовониями, но эти вредители могут прилипнуть и к нуне.
Кохаку прищурилась, многозначительно улыбнулась и выхватила мешок из рук друга:
– Они для Ю Сынвона.
Повисла тишина. Люди принцессы и не планировали никак объяснять действия своей госпожи, а вот Чинхён в ужасе воскликнул:
– Нуна собирается подсунуть их генералу Ю?!
– Еще как.
– Теперь принцесса Юнха соизволит вернуться в город? – вмешался в разговор один из стражников.
– Пожалуй, да, Сок Чонхён.
Однако юноша, как и все остальные, застыл на месте. Кохаку сделала пару шагов в сторону, но была вынуждена развернуться, так как никто за ней не пошел. Ее вопросительный взгляд скользнул по присутствующим, а Чонхён спросил с недоумением:
– Принцесса Юнха помнит мое имя?
– Конечно, – уверенно заявила она, разглядывая мешок в руках. Она боролась с желанием открыть его прямо сейчас и взглянуть на редкое насекомое, любившее поедать священные свитки на ее родине.
– А мое? – спросил стражник примерно его возраста, но понял, что проявил неуважение, и виновато опустил голову.
Кохаку тихо вздохнула. Несколько дней назад они играли в хольччак, используя собранные на земле грязные камни, весело смеялись, а сейчас между стражниками и принцессой вновь возник барьер неравенства. Конечно, она его помнила: как она могла не знать брата своей служанки? Хеджин как раз сердито смотрела на Мёнхо. Кохаку живо ответила:
– Кан Мёнхо, – и, предупреждая последовавшие вопросы, она указала на младшего: – Чха Юнмин.
Этот происходил из рода наложницы Чха, ее матери, поэтому она не сомневалась.
Затем обернулась к самому старшему из стражников и слегка наклонила голову набок.
– Пак… – задумчиво произнесла имя, копаясь в своей памяти. Она не помнила, чтобы кто-либо при ней обращался к нему, слышала лишь фамилию, поэтому и назвала ее.
– Меня тоже зовут Чонхён, принцесса Юнха. – Он почтительно склонил голову, ничуть не обижаясь и, наоборот, питая к принцессе уважение за то, что та помнила фамилию простого стражника.
– Какое популярное имя
[39]
[На самом деле их имена пишутся разными иероглифами, хотя и звучат одинаково.]
, – заключила Кохаку под их добрые улыбки и перекинула мешок из одной руки в другую. – Идем скорее, пока Ю Сынвон не опередил нас.
Раз Чинхёну было незачем оставаться, он вернулся в столицу вместе с ними, однако у городской стены раздался писк: на ногу принцессы забрался мышонок. Стражники обнажили мечи, готовые защищать свою госпожу, в то время как та опустилась на корточки и взяла грызуна на руки с восклицанием:
– Мышонок, ты живой! Что ты здесь делаешь?