Королева

Глава 5. ОБМАНЧИВАЯ ПУСТОТА

Эгид выскользнул из лагеря сразу же, как получил приказ. Только перед выходом взял у кузнеца маленькую медную маслёнку. Знал: старая калитка у Западных ворот скрипит так, что слышно за три улицы.

Эльдрейн был его домом первые тринадцать лет жизни. Прошло пять лет, но он помнил каждую улочку, каждый проходной двор, каждую трещину в стене. На ум невольно пришло воспоминание о том, как он с соседскими мальчишками гонял горлиц, разожравшихся на просыпанном у мукомольни зерне, и как на спор воровал душистые красные яблоки из королевского сада. Те времена позади. Теперь он возвращался в родной город не мальчишкой, а лазутчиком.

Ладони вспотели. Эгид вытер их о плащ, сжал и разжал пальцы. Пробормотал:

— Спокойно. Ты уже делал это. Не в первый раз.

Но в первый раз шёл один. В первый раз ответственность лежала только на его плечах. От того, что он увидит или не увидит, зависели жизни северян. И, возможно, самой королевы.

Эгид обошёл город с севера, держась в тени старой крепостной стены, где дозорные не могли увидеть его. Здесь, у Западных ворот, когда-то был оживлённый въезд — купцы с континента, паломники к храму Всевидящего, торговцы всем, чем можно было придумать, и делегации дворян в сопровождении грозной стражи. Теперь ворота стояли закрытыми, и на стенах горели редкие факелы, за которыми призрачными тенями маячили дозорные.

Калитка нашлась сразу — низкая, вросшая в землю дверца в толще стены, скрытая кустом одичавшего шиповника. Эгид присел, провёл ладонью по шершавым, потрескавшимся доскам. Пальцы нащупали холодные петли — ржавые, но целые. Он достал маслёнку и тщательно смазал старое железо, подождал немного, дав маслу время впитаться в сыпучую ржавчину, навалился на старую дверцу и медленно надавил. Ни скрипа, ни треска. Только плющ с тихим шуршанием оторвался от старого камня.

Эгид протиснулся в щель. Оказавшись в узком проулке между двумя домами, он тихо закрыл проход и метнулся в сторону южных ворот.

Скрытый тенью, оруженосец присел за старой бочкой и внимательно оглядел башню над воротами. Фигуры стражников виднелись отчётливо. Пересчитал, обратил внимание на арбалеты и копья, прислонённые к зубцам. Отметил про себя, как небрежно островитяне несли дозор: кто-то сидел, свесив ноги с парапета, кто-то грел руки над жаровней.

Эгид хмыкнул и незаметно скользнул между домами.

Город встретил его мёртвым молчанием. Ни лая собак, ни стука ставень, ни пьяных песен из таверны на углу. Ничего из того, что так ярко громоздилось в воспоминаниях. Эгид знал: жители отсиживались по домам. Хоть последние годы прошли в мире, сытости и достатке, горький опыт частых переворотов напомнил — на улице в такое время делать нечего, если жизнь дорога.

Оглушающую тишину лишь изредка разрывали сапогами островные караулы, которые оруженосец старательно обходил.

В тени домов он крался тихо — старался ступать мягко, перенося вес с носка на пятку, как учил Хьярти. Ни одного лишнего звука. Мостовая под ногами была знакома до последнего булыжника, но выглядела так, будто парень попал в совсем чужой край. Эгид едва признал в сараюшке на углу лавку знахарки — та теперь покосилась, будто готова рухнуть в любой момент. Окна заколочены, крыша обвалилась. И когда-то стойкий запах трав лишь едва угадывался в воздухе. Эгид скользнул мимо, провёл рукой по стене, сильнее уходя в тень. Штукатурка осыпалась под пальцами серой пылью.

Он уже собирался перебежать улицу, как из-за закрытой ставни одного из домов донеслись голоса. Эгид замер и прислушался, прижавшись к камню.

— Весь Архипелаг приплыл, говорят, — прошамкал старик, — пять тыщ, или около того.

— А наши-то где? — спросила женщина.

— Какие наши? Они ж на юге усе, а тех, кто был, повырезали. Совет разбежался. Одна королева осталась, и той, почитай, уж нет. Вот она, новая власть наша, если чуда не сыщется.

— Жаль её…

— Жаль, не жаль, да всё рано или поздно заканчивается, Ольдушка. Жизнь такова…

— Пять тысяч, — повторил он про себя и мышью шмыгнул в тень, противоположной стороны.

Когда парень вышел к главной улице, то невольно замер. Он был уверен, что буквально несколько дней назад жизнь здесь бурлила, как горная река. Сейчас — безжизненная пустошь. Дорога от ворот — такая широкая, что спокойно могли вместиться в ряд и пятеро конных, не стесняя друг друга, теперь была предназначена ветру, гоняющему по камню пучки соломы и цепкие шарики чертополоха.

Дальше дома становились богаче. Здесь жили купцы и младшие дворяне. Окна темны, двери заперты. Ни души. Только один раз он услышал приглушённый плач, доносившийся откуда-то из подвального окошка, ускорил шаг и нырнул обратно в узкие проулки, задевая кожаным наплечником голубовато-серый мох со стен.

Эгид добрался до Соборной площади и скользнул в тень старой колокольни храма Всевидящего. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло сыростью и ладаном. Парень юркнул во мрак помещения и на мгновение замер, давая глазам привыкнуть к темноте.

Ступени были стёртыми, скользкими от времени. Он поднимался медленно, держась за холодный, чуть влажный камень и прислушиваясь к каждому скрипу. Наверху на площадке звонаря, было пусто. Эгид припал к краю и посмотрел вниз. С этой высоты город был как на ладони. Он облизнул пересохшие губы и почувствовал вкус пыли — мелкой, как мука, и въевшейся в воздух вместе с запахом гари. Эгид повернул голову и увидел: на востоке города ещё тлели пожарища.

Эсквайр посмотрел на центральную улицу — она вела от южных ворот через Соборную площадь прямо ко дворцу. В воображении юноши конные северян неслись по ней беспрепятственно. Ничто не смогло бы их удержать. Узких мест нет, баррикад нет. Только редкие патрули курсировали по улицам. Это будет легко.

Эгид перевёл взгляд на главную цель завтрашней битвы.

Громада замка из белого камня тонула во мраке. Лишь в некоторых окнах подрагивали отсветы факелов. У главных ворот, не торопясь, прохаживались гвардейцы. Эгид прижался к камню, пересчитал тех, кого видел. Прикинул. Не больше полусотни во всём дворце.

— Пять тыщ, — всплыл в голове старческий голос.

Теперь Эгиду нужно было найти их. Но сколько оруженосец ни вглядывался в улицы, такого числа не видел. Островитяне не стояли лагерем, не жгли костры на площадях — их войско растеклось по городу, заняло казармы, таверны, брошенные особняки. Город проглотил их, спрятал за стенами домов и закрытыми ставнями — на улицах никого, кроме караульных.

Пять тысяч — а кажется, что меньше. Много меньше.