Страница 12 из 60
Томас, порядочно уставший от этой бесконечной песни, снова закрыл глаза. Этот разговор напомнил ему об ограблении, а судя по словам дяди, тот не сомневался, что в ограблении повинен кто-то из города, скорее всего, даже кто-то из хорошо знакомых Томасу людей. Ему вдруг пришла в голову мысль, что дядя догадался, кто это сделал, и потому решил забрать гобелен из банка и продать его. Но вот как же он решится вернуть Стрельца в дом!
— А ты не боишься, что копия тоже...
— Не боюсь, — ответил дядя. — Чувствую, что ничего страшного не случится. Во-первых, злая сила могла исходить от создателя гобелена-оригинала, а во-вторых, драгоценные камни имеют свою ауру, которую тоже надо использовать умело! Я как раз сейчас этим занимаюсь, много об этом читаю. Нет, бояться тебе нечего — копия будет безвредна.
Томас и не боялся. Он устал, мысли его путались, и впервые пришло в голову, что, может быть, в этом что-то и есть, может быть, дядя в чем-то прав и не следовало держать гобелен в доме и спорить из-за него. Неужели это он накликал беду?
— Теперь все позади, Томми, — сказал дядя, словно читая мрачные мысли племянника. — Ты заметил, какой у квартиры номер? 1212! Две дюжины! Это что-нибудь да значит, самое счастливое для нас число! И этаж двенадцатый!
— Не такое уж и счастливое, дядя, — с некоторой досадой ответил Томас. — Не хотел тебе говорить, но теперь уже и в самом деле все в прошлом. «Дюжина» — ведь это пароль, который я дал замку сейфа, — и сейф открыли!
— И правильно дал, — смутившись лишь на мгновение, ответил дядя Том. — Сейф открыли, это правда, но обстоятельства сложились так, что ты был вне подозрений. Счастье, что мы уехали в Нью-Йорк! Иначе неизвестно, как все получилось бы! Мне кажется... ну, понимаешь, мне кажется, что задумали бросить тень именно на тебя. И если бы ты неожиданно не уехал...
— Дядя, — произнес Томас, окончательно проснувшись. — Ты что-то знаешь!
— Даже если и так, — медленно ответил дядя Том, — никаких доказательств у меня нет. Я скажу тебе только одно: теперь я еще больше уверен в своей правоте. Во всем виноват Стрелец.
Вопреки опасениям Томаса, полиция не беспокоила его. Он так никогда и не узнал, чего это стоило дяде, — тот не только показывал комиссару копию документа о продаже гобелена, на котором Стонтон расписался как свидетель, но и привозил самого Стонтона дать показания. Фамилии покупателя на договоре не было, ее стерли после копирования, потому что новый владелец был категорически против того, чтобы оповещать кого-либо о хранящемся отныне в его доме сокровище. Он застраховал гобелен, и Стонтон, который лично занимался страховкой, рассказал в полицейском участке и об этом. Томасу же об этом никто не рассказывал; не узнал Томас никогда и того, какая именно сумма была уплачена за гобелен.
О гобелене, усыпанном драгоценными камнями, знал весь город, так что полиция занималась этим только для порядка. Здесь все было ясно. Дядя Том по-прежнему жил в своем доме вместе с сестрой — матерью Томаса. Оба часто ездили в Нью-Йорк навестить сына и племянника — тот много работал и сам не мог часто приезжать. К тому же новизна ощущений никак не стиралась. Томас, как маленький ребенок, который получил на день рождения новую игрушку и боится уйти спать, потому что ему кажется, что утром игрушки уже не окажется возле его кроватки, старался как можно реже покидать Нью-Йорк и считал, что его квартира номер 1212 на двенадцатом этаже — самое лучшее место в мире.
Копия гобелена, которую по заказу дяди вышила для Томаса какая-то неизвестная мастерица, оказалась и в самом деле необыкновенно похожей. Томас, научившийся в банке неплохо разбираться в драгоценностях, благодарил Бога за то, что все же разбирается в них недостаточно хорошо — иначе блеск стекла, заменивший благородное сияние бриллиантов и сапфиров, раздражал бы его. Вышивка висела на предназначенном для нее простенке и выглядела потрясающе.
Через три года после переезда Томас женился. Дядя Том полностью одобрил его выбор — Джеки, миниатюрная и очень хорошенькая, прирожденная жена и мать, идеально подходила Томасу. Мать его для порядка поартачилась, но через пять лет у Томаса и Джеки было уже два сына-близнеца и дочка, и она смягчилась.
— Я один у мамы, — смеялся Томас, — а у дяди вовсе нет своих детей — он мне ближе родного отца, но вот я-то вряд ли смог их ему заменить! Так что мы, пожалуй, поступим по-другому. — И он нежно подхватывал на руки малышку или одного из близнецов. Мальчики были поразительно похожи, только у «старшенького», которого называли так потому, что он появился на свет на двадцать минут раньше брата, волосы были чуть потемней. Он был уже большой и знал, что может гордиться своим именем — Томас, — потому что именно так зовут папу и дедушку.
Все трое детей обожали дядю Тома, называли и считали его дедушкой, а он просто с ума по ним сходил. По какому-то странному капризу природы близнецы родились двенадцатого числа, и дядя был в полном восторге. Скоро стало ясно, что чудеса на этом не закончились: девочка родилась двадцать четвертого. Дед почувствовал себя счастливым сверх всякой меры.
Однажды дождливым ноябрьским вечером, когда дядя Том, гостивший у племянника в Нью-Йорке, возился с внуками, в дверь позвонили. Дядя Том знал, что Джеки занята на кухне, а Томаса нет дома, поэтому он сам вышел в холл и отворил дверь. На пороге он с удивлением увидел незнакомого человека — небольшого роста, с серыми пронзительными глазами, в идеально чистом, несмотря на дождь, голубом плаще и в дорогой фетровой шляпе. Человек смотрел на него с любопытством. Дядя Том, почуяв что-то необычное, молча рассматривал его.
— Мистер Томас Деливер? — спросил наконец незнакомец, приподнимая шляпу и не спуская глаз с дяди Тома.
Тот еще больше удивился.
— Да.
— Прошу прощения за беспокойство. Я бы хотел переговорить с вами. Я был у вас дома, но мне сказали, что вы гостите здесь, и дали ваш адрес. Меня зовут Уиллет, Ричард Уиллет. Просто Дик.