Страница 50 из 60
— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Лизавета. — Вот сюда. А это наш Фантомас. — И она осторожно опустила на колени Пьера большого дымчатого кота.
Кот уставился на гостя странным, пронзительным, почти человеческим взглядом. Через секунду он громко, как-то очень выразительно замурлыкал и подставил Пьеру пуховую мягкую шейку.
— Какой замечательный кот! — сказал Пьер, поглаживая шейку. От него не укрылось, что Лизавета с Серафимой обменялись значительным взглядом. Любопытно было бы узнать, что означает этот взгляд.
— Фантомас — кот замечательный, — с какой-то особенно душевной улыбкой подтвердила Серафима. — В том смысле, что он все замечает.
Гоша все-таки поставил тарелку для гостя и горячо заметил, что, даже если Петр Кириллович уж? поужинал, он все равно может хотя бы попробовать цыпленка по-пиратски, которого он, Гоша, самолично приготовил.
— Спасибо, Генри, — сказал Пьер. — Конечно, я не могу не попробовать такую редкость. И, пожалуйста, зовите меня Пьером, — добавил он, обращаясь ко всем сразу.
Гоша расцвел.
— Отлично, Пьер! Вы вот зовете меня именно так, как мне нравится, так что я готов оказать такую же любезность вам! Сейчас самое время что-нибудь выпить!
— Конечно, — поддержала его жена и поставила на стол запотевшую бутылку очень хорошей лимонной водки.
— Я за рулем, — отказался Пьер.
— Я тоже, но немножко можно, — возразила Серафима.
Пьер отметил про себя, что у обеих женщин как-то резко улучшилось настроение, и они принялись наперебой за ним ухаживать. Цыпленок оказался превосходным, Пьер съел приличный кусок, хотя и в самом деле не был голоден, и искренне нахваливал кушанье.
— Чтобы сбивали мы засовы лишь с полных злата сундуков! — провозгласил Гоша тост, поднимая рюмку.
— За тех, кто в море! — подхватил с улыбкой Пьер.
— Пиастры! Пиастры! — радовался Пернатый.
— Боже мой, неужели меня так развезло с одной рюмки? — спросил Пьер, с изумлением наблюдая, как кухню неторопливо пересекает маленький ежик.
— Это Ежка, — рассмеялась Лизавета. — Знакомьтесь.
— Фантомас, Пернатый, Ежка, — загибал Пьер пальцы. — Может быть, вы меня предупредите, кто тут еще есть, чтоб я не пугался.
— Тут больше никого, — сообщила Серафима. — А вот если вы приедете к нам — ко мне и Ляличу, — то я вас познакомлю с одной важной особой по имени Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка.
— Кошка, — сразу же понял Пьер. — У меня — Медуза. Зовут не так шикарно, но она тоже хорошая.
— А у Ульяны — Череп, — вставил Гоша.
— Господи!
— Это черепаха. Очень симпатичная.
Пьер снова погладил кота Фантомаса. Переходить к делу не хотелось, так и сидел бы здесь, как среди старых друзей. Но работа есть работа.
— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы вы подробно рассказали мне о том дне, когда увидели в первый раз убитого Званцева.
— В первый и последний, — грустно вставила Лизавета.
— Да, конечно.
Пьер был уверен, что убийца окопался где-то на выставке, но ему не хотелось говорить им об этом. Во-первых, пугать женщин не по-джентльменски; во-вторых, зародившиеся у него конкретные подозрения затрагивали их напрямую; в-третьих, это могло помешать беседе. Было бы очень жалко, потому что он буквально физически ощущал, что их напряжение по неведомой причине прошло и они обе ему полностью открыты.
— Вы хотите, чтобы мы рассказывали с того момента, как пришли на выставку, или раньше? — поинтересовалась Лизавета.
— С утра.
Молодые женщины переглянулись. Они явно не колебались, просто уступали друг другу право начать.
В конце концов Лизавета первая подробно рассказала все, что помнила о том дне. В основном это сводилось к попыткам удерживать Гошу от необдуманных поступков и Пьеру ничего не дало. Серафима, в свою очередь, спокойно и мило поведала, как ходила в парикмахерскую, а потом отправилась на выставку. Обе все время упоминали о том, что тряслись перед встречей с Терезой, как в былые времена, когда приходилось сдавать ей экзамены.
Наконец дошло до событий на выставке. Пьер с глубоким вниманием выслушал рассказ Серафимы о разговоре с Евгенией Юрьевной насчет скользкого пола.
— А Ульяна Павловна знала об этом? — спросил Пьер.
— Да, конечно. Я сразу же ей сказала.
— И она опять вас не поддержала?
— Почему не поддержала и почему опять? — удивилась Серафима. — Ульяна всегда меня поддерживает, и Лизку тоже. Но мы просто ничего не могли поделать с этим. Ну, а потом они пришли с Терезой... я про это вам уже рассказывала.
— Прошу вас, еще разок.
Серафима снова рассказала о явлении Званцева на выставку, о его остановке перед рукописью, об изменившемся выражении его лица.
— А вы все это видели? — спросил Пьер у Лизаветы.
— Да, но я не обратила бы внимания, если бы не Сима. Видите ли, она его видела, так сказать, спереди, а я — только затылок. Так что насчет выражения лица ничего не могу вам сказать.
— А вы, Генри?
Гоша покачал головой.
— Он вообще ничего не видит, кроме своих бригантин, — вставила Лизавета с досадой. — Не обращайте внимания, это ничего не значит.
— Дальше, прошу вас.
Последовал рассказ о том, как ходили по выставке члены комиссии, как Тереза беседовала по-немецки с одним из владельцев экспонатов, как Ульяна не удержалась в своих модных туфельках на скользком полу и упала. Не только Лизавета и Сима, но даже Гоша категорически утверждал, что подстроить это падение было невозможно.
— Вы Ульяну видели? — спросил Гоша. — Не видели? Ну, тогда вам, может, и трудно поверить. Она как-то так себя ведет... короче, никому бы и в голову не пришло взять ее под руку или что-нибудь в этом роде. Она шла одна, сама по себе, а я шел за ней и точно вам говорю: никто ее не толкал и вообще не трогал. Она действительно сама упала, совершенно случайно. Пол был как каток.
— Но больше-то никто не падал! Вы вот не упали.
— Я шпилек не ношу, — заметил Гоша.
— Насколько я помню, вы потом пошли за Ульяной Павловной к медпункту.
— Да. Трое мужчин, которые с Терезой пришли — ну, Званцев этот и двое других, — еще ходили по залу, я видела, как они ятаган рассматривали и обсуждали его, — сказала Серафима.
— Они все время были на ваших глазах? Все трое?
— Да, — хором ответили Серафима и Гоша. Лизавета тоже кивнула и пояснила:
— Никто не мог отойти незаметно. Мы все время были друг у друга на глазах до того момента, как они ушли.