Страница 22 из 60
— Заменили? — удивилась я. Что еще за выдумки? Тереза никогда не предавалась фантазиям. — Вы ошибаетесь, никто ничего не менял. Да и не могли бы, даже если бы захотели, — все экспонаты защищены сигнализацией круглосуточно.
— Вчера здесь была другая рукопись, — без нажима, но четко сказала Тереза.
— Вы уверены?
— Конечно, уверена, — удивилась Тереза. — Иначе я не сказала бы вам этого. Посмотрите сюда, Серафима. Здесь был вчера сплошной текст, а теперь какой-то список. Я не читаю на этом языке, но строчки рваные, прошу вас, убедитесь сами.
Я наклонилась и вгляделась в желтый листок. Похоже на список, это верно, но для меня они все одинаковы. Спорить с Терезой совершенно бесполезно, так что я видела только один путь разъяснить это недоразумение.
— У нас есть копии всех экспонатов.
— Вы что, снимаете копии с бесценных древних рукописей? Ведь ксерокс может повредить им.
— Только с разрешения владельцев. Или используем копии, предоставленные самими владельцами.
Тереза одобрительно кивнула.
— Я посмотрю, — пообещала я, удивляясь про себя тому, что Тереза ошиблась. Это было на нее совсем не похоже. Сказать по правде, я вообще не помню, чтобы она когда-нибудь ошибалась. Но в данном случае сомнений быть не могло, уж я-то знала точно: такое невозможно, экспонаты под защитой сигнализации, кругом охрана, Лялич не дремлет.
Проводив Терезу и поговорив с полицией, я и в самом деле проверила бумаги. Экспонат номер 214. Рукопись, представляющая собой некий перечень химических элементов, поднята всего полгода назад со дня Эгейского моря. Невероятная древность... четырнадцатый век. Как только могло это все сохраниться! Здесь же лежала копия документа, я проверила — документ был, несомненно, тот же самый. Тереза ошиблась.
Ну что ж, все мы сегодня испытали шок. Ничего удивительного. К тому же Тереза, возможно, знала Морячка, то есть Михаила Павловича Званцева. Так что ей еще труднее, чем нам.
И я, как говорится, вздохнула с облегчением. Стало быть, я правильно поступила, не передав полицейским слов Терезы. Она ошиблась, это может случиться с кем угодно, даже с Терезой, и совершенно необязательно грузить этим стражей порядка.
Я сказала им только, что Морячок, или потерпевший, как они его называли, вошел сюда вместе со всеми, со всей комиссией. Меня попросили описать его одежду; это оказалось очень легко сделать, поскольку я специально ее разглядывала. Следователя, который со мной разговаривал — сейчас не помню его фамилии, — интересовало, с кем общался Морячок. Я ответила, что он беседовал со своими коллегами, обсуждал с ними ятаган. Беседа врезалась мне в память, и я передала ее практически дословно, а потом прошла в зал и показала следователю, где и как шла комиссия во главе с Терезой.
— Вот тут он остановился, прямо возле этой витрины, хотел что-то спросить, но мы уже проходили дальше, и он пошел за нами.
— А что он хотел спросить?
— Ну откуда же я знаю, ведь он так и не спросил. Ульяна... Ульяна Павловна не могла задерживаться, и он пошел за ней.
— Но потом он мог бы спросить, если бы захотел?
— Конечно.
— А вы можете предположить, что именно он хотел спросить?
Я вспомнила Терезу и ее строгий вопрос: «Почему экспонат заменили?» Но это было глупо, Морячок не мог задать такого вопроса, потому что вообще видел экспонат в первый раз. И я не стала рассказывать про ее ошибку. В конце концов, наша ненависть к Терезе еще не дает нам права ввергать ее в неприятности.
— Нет, не могу, понимаете, ведь я его вообще видела тогда в первый раз, откуда же мне знать...
— Это что, особый какой-то экспонат? — с некоторым сомнением спросил следователь, недоверчиво рассматривая желтую рукопись с полустертыми строчками.
— Здесь все экспонаты особые. Все без исключения.
— И вы можете прочитать, что на этих бумагах написано?
— Я не могу. Но я не специалист. И это не бумага.
— А что?
Я поколебалась.
— Я не знаю точно, но это не бумага.
— Папирус?
— Возможно.
Наверное, я понравилась этому следователю. Оно и неудивительно. У Ульки манера сухая, от нее многого не добьешься. Лизка — та в расстроенных чувствах, так что свидетель из нее сейчас, наверное, аховый. А я более или менее держу себя в руках и хоть что-то помню.
— Скажите, — спросил он, — а Ульяна Павловна упала здесь, возле этого экспоната?
— Нет, — с некоторым удивлением отозвалась я. — Она поскользнулась на этом полу... сами видите, как он блестит и как натерт. Упала она вот здесь. Видите этот сундук? Она ударилась лицом об его угол. Вот об этот.
Следователь внимательно осмотрел сундук и прошелся по залу, заглянул в коридорчик и снова прогулялся до зала рукописей.
— Извините, — спросила я, — а разве его убили здесь?
— Нет.
Я замолчала. Непонятно, что он тут хочет разыскать, но ему, в конце концов, виднее. Кажется, это называется «восстановить последний день жизни жертвы по минутам». Наверное, так положено.
После меня беседовать с представителями закона отправился Гоша. Он был последним. Мне хотелось ехать домой, но Ульяна настаивала, да и Лялич неожиданно объявил, что ему все это не нравится, так что он остается ночевать на выставке, в комнате охраны. Там есть диванчик. Я, честно говоря, не видела особой разницы. Раз он намерен спать — то какая разница, где именно: на диванчике в комнате охраны или дома на нашей софе. Но спорить я не стала.
Наше намерение отправиться к Ульяне и переночевать там Лялич одобрил.
— Это хорошо, что вы вместе будете, — заметил он. — Все равно ведь созванивались бы весь вечер и вообще...
— Раз ты остаешься здесь, мы вместе не будем. Я поеду домой — там Маня некормленая, — ответила я. — Я-то думала, ты ее накормишь.
— Мы заедем и покормим Маню, — вмешалась Улька. Я даже не видела, как она вошла. — К Лизке заезжать не придется, они на одной машине приехали, так что Гоша на ней и уедет.
— Вам это по дороге? — спросил Лялич. — Ах, ну да, в Мытищи по дороге.