Страница 8 из 54
В машине на обратном пути я снимаю серьги и кладу в карман, и молчание между нами густое, физически ощутимое, как его парфюм, и я не выдерживаю первая, потому что молчать рядом с ним значит думать о нём, а думать о нём я себе запрещаю.
— Твоё окружение, — говорю я, глядя в окно. — Они все так смотрят на тебя? Как на икону в окладе?
— А как на меня смотришь ты?
Я поворачиваюсь. Его лицо в полутьме салона, подсвеченное проплывающими фонарями: полоса света по скуле, тень в углублении под нижней губой, серые глаза, в которых мелькают и гаснут отражения уличных огней. Он спрашивает без улыбки, без иронии, и вопрос такой прямой, что я не нахожу ответа и отворачиваюсь к окну.
Он не настаивает. Машина везёт нас домой.
Дома после душа я выхожу в комнату и замираю.
На кровати халат. Шёлковый, тёмно-серый, того же оттенка, что и его. Рядом с халатом записка на плотной бумаге его фирменного цвета, и почерк тот же, мелкий, острый: «Одинаковые правила игры».
Я стою над кроватью и смотрю на халат, и руки опускаются вдоль тела, и внутри поднимается нечто, для чего у меня нет подходящей злости, потому что это не наглость (наглость я умею отражать) и не подкуп (подкуп я умею отвергать) и не забота (заботу я умею игнорировать). Это приглашение. Он говорит: ты живёшь в моём доме, носишь мои тапки, пьёшь мой кофе и отказываешься от моих платьев, и ты имеешь право, но халат — это не платье. Халат — не для публики. Халат — это для тебя, одной, ночью, за закрытой дверью, и никто не увидит, и никто не узнает, и тебе не нужно никому ничего доказывать в три часа ночи, когда ты не можешь уснуть и ходишь по комнате.
Я беру халат. Ткань невесомая и скользкая, и я подношу её к лицу, потому что мне нужно знать, мне необходимо проверить, я не могу не проверить, и да: сандал. Тёплый, сухой, его запах, впитавшийся в шёлк, и я закрываю глаза и вдыхаю.
Я стою с лицом, зарытым в чужой шёлк, и дышу чужим запахом, и мне стыдно, и мне хорошо, и эти два ощущения не мешают друг другу, а существуют одновременно, как его парфюм, в котором сандал поверх золота.
Я надеваю халат. Шёлк ложится на плечи, на руки, на спину, и он мне велик, рукава длиннее на ладонь, подол ниже колен, и я заворачиваюсь в него, и сажусь на край кровати, и мне хорошо.
Глава 6. Илия: Четыре раза
Камера в коридоре пишет в разрешении, которое позволяет различить текстуру ткани, и я об этом знаю, потому что сам выбирал систему наблюдения, сам утверждал углы обзора, сам проверял, что каждый метр общего пространства покрыт. Моя квартира, мои камеры, мои правила, и в этих правилах нет пункта, запрещающего мне сидеть в кабинете в два часа ночи и смотреть запись, сделанную двадцать минут назад.
Она берёт халат с кровати. Движение видно через дверной проём, который попадает в объектив коридорной камеры: её рука, тёмный рукав футболки, пальцы на сером шёлке. Подносит к лицу. Закрывает глаза. Я вижу, как меняется линия её плеч, как расслабляется шея, как опускаются вниз напряжённые лопатки, и это длится секунду, может быть, две, но я нажимаю на перемотку и смотрю снова. Берёт, подносит, закрывает глаза. И ещё раз. И ещё.
Четыре раза.
На четвёртом я останавливаю запись на кадре, где её лицо наполовину скрыто шёлком, и глаза закрыты, и ресницы лежат на скулах, и выражение лица у неё открытое, размягчённое, спокойное. Она вдыхает мой запах и ей хорошо. Ей от меня хорошо, и она не знает, что я это вижу, и я не должен это видеть, и я смотрю четвёртый раз.
Закрываю запись. Откидываюсь в кресле и смотрю в потолок, и потолок не даёт ответа на вопрос, который я не готов себе задать, поэтому я задаю себе другой, попроще: зачем ты дал ей свой халат, Борх? Контракт не предусматривает подарков, не предусматривает записок, не предусматривает одинаковых правил игры. Контракт предусматривает год совместного проживания, публичные мероприятия и раздельные спальни, и халат не входит ни в один пункт, и я положил его на её кровать, потому что... потому что она приходит ко мне домой в мокром жакете, и не вызывает такси, и читает контракт два часа, и грызёт ручки, и не оборачивается, когда чувствует мой взгляд на своей спине.
Я встаю и иду на кухню, потому что мне нужна вода или воздух или что-нибудь, что вытеснит из моей грудной клетки ощущение, которое я отказываюсь классифицировать.
Кухня в три часа ночи: выключенный верхний свет, только подсветка под шкафами, бледная и голубоватая. Она сидит на полу, у холодильника, спиной к нижним шкафам, в моём халате, колени подтянуты к груди, телефон лежит экраном вниз на плитке рядом с её бедром. Она плачет. Тихо, зло, кусая нижнюю губу, чтобы не издать ни звука, и слёзы текут, и она не вытирает их, а давит ладонями глаза, вжимая пальцы в веки, и дышит рвано, короткими толчками, как человек, которому не хватает воздуха.
Она плачет, судя по всему, после разговора с отцом, на полу моей кухни, в моём халате, и я стою в дверном проёме, и она меня не видит, потому что её глаза закрыты ладонями.
Я хочу сесть рядом. Мышцы уже готовы, уже послали сигнал коленям: согнуться, опуститься, оказаться на одном уровне. Я не помню, когда в последний раз сидел на полу. На коленях. Может быть, в приюте, на кафеле ванной комнаты, после того как меня в очередной раз избили, потому что простого «крыса» показалось недостаточно.
Ухожу.
Утром я общаюсь с ней через ассистента: расписание на день, время выезда, изменения в графике. Она появляется на завтраке, и круги под глазами темнее вчерашних, и халат она сменила на свою футболку, и волосы собраны в пучок, и я смотрю в планшет и не поднимаю глаз, потому что если подниму, то увижу её лицо после ночных слёз и мне придётся что-то с этим сделать, а я не знаю что.
Вечером я вызываю Марину.
Марина красивая, длинноногая, с медовыми волосами и привычкой смеяться моим остротам так, будто я самый умный человек из всех, кого она знает. Мы были вместе четыре месяца, потом она стала оставлять вещи в моей ванной, и я вернул вещи курьером, и мы расстались без драм, потому что Марина умная и понимала правила с самого начала, но решила, что игра стоит свеч. Просчиталась.
Она приезжает через сорок минут, в платье, под которым нет ничего, и пахнет жасмином и ванилью, потому что знает, что я люблю это сочетание, и садится в кресло в моей спальне и скрещивает ноги с той медлительностью, которая раньше работала на меня безотказно.