Страница 27 из 54
Досье Валевских лежит на столе с половины восьмого, принесённое ассистентом, который понимает мои запросы раньше, чем я их формулирую, за что и получает свою зарплату. Я открываю папку и пью кофе, и всё утреннее благополучие, вся выстроенная архитектура покоя начинает давать трещину на второй странице. Валевский-старший, Дмитрий Сергеевич, основатель и руководитель бюро «ВалАрх», шестьдесят два года, портфолио впечатляющее, но неровное: были хорошие годы и провальные, были рискованные ставки, не все из которых сыграли. Долги — много долгов и перед многими, но прежде всего перед структурами, которые аффилированы с моим холдингом или были ему аффилированы до реструктуризации, и векселя разбросаны по трём юрлицам так, что собрать их в одну руку может только тот, кто знает, где искать. Я знаю.
Виктория Дмитриевна Валевская, двадцать восемь лет, архитектор, руководитель проектного отдела, единственная дочь. МАрхИ, красный диплом, стажировка в Цюрихе. Фотография в досье: строгое лицо, каре, чёлка, никакой улыбки. Профессиональна, резка, конфликтна с заказчиками, чьи требования противоречат её представлениям о вкусе — последнее подчёркнуто моим ассистентом, и правильно подчёркнуто, и я хотел бы найти в этом описании слабость, рычаг, точку давления, но вместо этого нахожу контур, который мне интересен больше, чем следовало бы.
Я провожу день за скупкой. Это не месть, хотя со стороны может выглядеть именно так: методичная и аккуратная консолидация всех обязательств бюро Валевских в моих руках. Три звонка юристам, два письма банкам, одна личная встреча с человеком, который держал последний крупный вексель и не хотел его отдавать, пока не увидел сумму. К пяти часам вечера архитектурное бюро «ВалАрх» принадлежит мне в том единственном смысле, который имеет значение: я владею всеми его долгами и могу в любой момент потребовать их исполнения. Бюро не знает об этом, Валевский-старший не знает, Виктория не знает.
Я сижу в кабинете, пью второй кофе за день — я позволяю себе два, не больше — и думаю о том, зачем я это сделал. Не потому что мне нужно архитектурное бюро средней руки: мой холдинг строит в масштабах, которые «ВалАрх» не увидит и в телескоп. Не потому что меня задели её слова: «безвкусица для нуворишей» была обидна ровно четыре секунды, после чего стала интересной, потому что она была отчасти права и я это знаю. А вот «для человека, который боится солнца» обидной не была вовсе — она была точной, и Виктория Валевская не подозревает насколько, и это незнание одновременно облегчение и отрава, потому что она попала в меня случайно, не целясь, а от случайного попадания нельзя закрыться. Я сделал это потому, что эта женщина не отвела взгляд — вернее, отвела, но разозлилась на себя за это, и я увидел злость, и злость была настоящей. И потому что она произнесла чужое имя вместо моего с такой уверенностью, будто имела на это право, а право на моё имя не имеет никто.
Проект. Не месть, не каприз.
Ассистент заходит в кабинет в шесть с вопросом, которого я ждал: запускаем процедуру банкротства? Он произносит это ровным голосом, как произносил бы любую другую деловую формулировку, потому что для него это рутина — ещё одно обременённое активами юрлицо, которое дешевле ликвидировать, чем реструктурировать.
Я кручу в пальцах ручку.
— Нет. Не банкротство. Приглашение ко мне домой.
Ассистент кивает, как если бы я попросил его заказать ужин на двоих, и выходит. Я остаюсь с ручкой в пальцах и с пониманием того, что только что выбрал длинный путь вместо короткого и сложный вместо простого, и что причина коверкает моё имя с интонацией человека, которому не нужно разрешение, чтобы войти в чужое пространство и переставить в нём мебель.