Страница 26 из 54
Глава 2. Илия: Ручка
Жилка у неё на шее бьётся часто, неровно, как будто внутри мелкое перепуганное животное пытается пробиться наружу сквозь тонкую кожу, и я смотрю на эту жилку в зеркале, на маленький участок шеи между краем чёрного каре и воротником жакета, и считаю удары.
Она стоит, вцепившись в раковину, лицо бледное, скулы острые, губы сжаты в линию, которую можно было бы назвать упрямой, если бы у меня было настроение подбирать эпитеты. Её глаза в зеркале зелёные и карие одновременно: при этом освещении, в мертвенных лампах, изумрудный тон выигрывает, и они кажутся кошачьими, звериными, злыми.
Она не оборачивается. Это важно. Это первое, что я замечаю и откладываю в дальний ящик.
Я видел с трибуны, как её зубы вонзились в колпачок ровно в тот момент, когда она дочитывала мою презентацию про атриум, и понял, что она разнесёт проект, за тридцать секунд до того, как она встала. Ручка лежит в сантиметре от её пальцев, мой предлог, мой пропуск, мой способ сказать «я заметил тебя» на языке, который не требует слов и не оставляет формальных улик.
Она молчит секунду, другую, третью. Потом её отражение слегка поворачивает голову, самую малость, и губы размыкаются.
— Вы ведь в курсе, что это женский туалет?
Голос ровный, суше, чем я ожидал, и в нём нет страха, только усталое раздражение, как будто она привыкла, что красивые мужчины в дорогих костюмах вламываются к ней в уборную, и это скучно. Мне нравится, как она строит фразу. Вопрос, но без вопросительной интонации: констатация, прикидывающаяся вежливостью.
— Вы забыли ручку, — говорю я, и мой голос тоже ровный, и я слежу за этим, потому что контроль мне необходим здесь больше, чем обычно, по причинам, которые я пока предпочитаю не формулировать.
— И вы решили, что это не может подождать.
Не вопрос. Констатация.
— Не люблю беспорядок в своем пространстве.
Она наконец оборачивается, и расстояние между нами меньше, чем в зеркале: какой-то метр, и я вижу то, чего отражение не передавало. Текстуру. Её кожа бледная, но не фарфоровая, а живая, с едва заметной неровностью у виска и крошечным шрамом над правой бровью, и каре не идеальное, а чуть сбившееся с левой стороны, и чёлка лезет ей в глаза, и она не поправляет, потому что руки заняты краем раковины. Жакет чёрный, строгий, застёгнут на все пуговицы, вырез глубже, чем я заметил из зала, и я не смотрю туда, потому что это было бы предсказуемо, а я не планирую быть предсказуемым для этой женщины.
Она смотрит мне в лицо с выражением, которое я классифицирую как «профессиональную враждебность»: холодным, оценивающим, с легким прищуром, который говорит, что она знает себе цену и мне уже назначила мою. Я должен быть раздражён. Она публично, при сорока профессионалах, назвала мой проект безвкусицей для нуворишей, и это звенит у меня в ушах, но тише, чем другое: «для человека, который боится солнца». Она осталась довольна таким финалом, и не узнает, если я не скажу, а я не скажу, что финал попал точно в цель. С этим я буду разбираться позже, наедине с собой, в привычной тишине. Сейчас я стою в женском туалете и смотрю на женщину, которая не сочла нужным извиниться, покраснеть, попытаться смягчить удар кокетством или подобострастием. Она сказала «безвкусица» и имела в виду именно это.
— Замечания к вашему проекту я оставлю через ассистента, — говорит она и берёт ручку со всей непринуждённостью, на которую способна, хотя я вижу, как её пальцы чуть промахиваются мимо колпачка и находят его со второй попытки. — Если вы закончили с доставкой канцтоваров, дверь за вами.
Я чувствую, как рот растягивается в кривой усмешке, потому что иначе я не умею, и потому что эта женщина только что выгнала меня из помещения, которое мне не принадлежит, с интонацией хозяйки, выставляющей непрошеного гостя, и сделала это красиво.
— Доброго дня, Виктория, — говорю я, потому что мы не представились друг другу, и мне нужно, чтобы она знала, что я знаю, кто она.
Её брови сходятся на долю секунды, и рот кривится.
— К чему этот официоз, Илья, кроме меня тут никого нет. Можете не пытаться произвести впечатление.
«Илья». С ударением на последний слог, небрежно, как говорят на стройплощадке прорабу, имени которого не потрудились запомнить, и я знаю, что она потрудилась, знаю, что она слышала моё имя на заседании, в титульном слайде презентации, где оно набрано кеглем, который невозможно не прочесть, и всё равно произнесла иначе — осознанно, с той же безошибочной жестокостью, с которой пятнадцать минут назад вскрывала мой фасад перед залом. Моё имя — Илия, с ударением на первое «и», единственное наследство от человека, которого я не видел ни разу в жизни, и она срезала его как лишний выступ на чертеже, не задумываясь, сколько он стоил тому, кто его проектировал.
Я запоминаю. Не поправляю, не показываю, что заметил, потому что поправить значит обнажить нерв, а я не обнажаю нервы в женских туалетах перед женщинами в мокрых от водопроводной воды жакетах, какими бы зелёно-карими ни были их глаза. И «официоз» мне нравится: слово она произносит с лёгким презрением, будто стряхивает с рукава, и в сочетании с «можете не пытаться произвести впечатление» получается фраза, которая работает одновременно как отпор и как признание, потому что нельзя просить человека не производить впечатление, если он его уже не произвёл.
Я разворачиваюсь и выхожу, и замок поддаётся легко, и дверь закрывается за мной. В коридоре пусто и тихо, бежевый ковролин глушит шаги, и я иду к лифту.
Утро следующего дня начинается так, как начинается каждое моё утро, потому что порядок для меня не привычка, а несущая конструкция, без которой всё остальное рухнет. Массажистка приходит в семь, работает сорок минут молча и профессионально, не пытаясь заговорить, потому что предыдущая попыталась и была заменена в тот же день. Шёлковый халат, серый, с ручной вышивкой на манжетах, которую можно увидеть, только если поднести ткань к глазам, и я знаю, что это расточительство, и мне всё равно: вышивка существует для меня, а не для зрителей, как и всё по-настоящему ценное. Кофе из кенийского зерна, обжаренного в Стокгольме и присланного вчера, одна чашка, без сахара и молока, при температуре девяносто два градуса.