Босс Альбинос

Краем глаза я вижу, как в окне мастерской на третьем этаже стоит Стас, сдвинув тёмные очки на лоб, и смотрит на нас, и показывает большой палец, и рядом с ним возникает Зинаида Павловна, которая приехала проверить, как он там, или знала, что будет на что посмотреть, и она качает головой с выражением человека, чей прогноз сбылся с опозданием, и задёргивает штору, давая нам приватность — посреди улицы.

— Поехали домой, — говорит он мне в губы.

— К тебе?

— К нам.

В машине холодно от мокрой одежды, и водитель молча включает печку на максимум и поднимает перегородку, и я стучу зубами, и Илия стягивает с меня плащ, отяжелевший от воды вдвое, и притягивает меня к себе, и растирает мои плечи ладонями, быстро и неловко, как греют замёрзшего ребёнка, и я утыкаюсь носом в его мокрую шею и говорю:

— Брак, — зубы стучат, и слово выходит смешным, раздробленным. — Всё ещё фиктивный?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза серые и серьёзные, и мокрые ресницы слиплись стрелками, и графитовый пигмент держится, а вот сам он не держится, я вижу это по его лицу, которое будто рисовали акварелью и не дали просохнуть: всё плывёт, всё живое, ничего не зафиксировано.

— Нет, — говорит он. — Если ты согласна.

Я согласна. Я говорю это не словом, а тем, что тяну его вниз, на себя, и целую, и его руки находят мокрые пуговицы моего платья и справляются с ними не с первого раза, и я расстёгиваю его рубашку и тоже справляюсь не с первого раза, и мы квиты.

Мы любим друг друга на заднем сиденье, под шум дождя и печки, неудобно, тесно, ударяясь локтями и коленями о кожу и стекло, и когда он входит в меня, я ударяюсь затылком о стекло и смеюсь, и он накрывает мой затылок ладонью, защищая, и больше не убирает руку, и двигается медленно, глубоко, глядя мне в глаза, и его лицо в этот момент я запоминаю навсегда: не выстроенное и не безупречное, а открытое, сломанное, и из обломков пробивается то, что он прятал много лет.

Потом мы лежим, как помещаемся, поперёк сиденья, полуодетые, накрытые его пальто.

— Мы только что занимались сексом в машине, — говорю я. — Мне двадцать восемь лет. Я вообще-то партнёр в архитектурном бюро.

— Я владелец холдинга, — говорит он серьёзно, глядя в потолок салона. — В одиннадцати странах.

— Позорище.

— Абсолютное.

И мы смеёмся. Оба. Тихо, потом громче, до слёз, над всем сразу: над мокрым плащом на полу машины, над водителем, который деликатно кружит по набережным, над собой, над двумя взрослыми людьми, один из которых потерял сумму с непомещающимися в голове нулями, а другая публично назвала его проект безвкусицей, и вот они лежат на заднем сиденье, растрёпанные и счастливые, и не могут остановить смех.

— Илия, — говорю я, отсмеявшись.

— Что? — говорит он.

Просто отвечает «что», и я приподнимаюсь на локте, смотрю на него, на его лицо, спокойное и открытое, и наклоняюсь, и шепчу ему на ухо, тихо, как будто это наш секрет, и нас могут услышать.

— Я тебя люблю.

Он закрывает глаза. Его руки на моей спине сжимаются, медленно и осторожно, будто я могу разбиться, и дождь стучит по крыше машины, и город за запотевшими стёклами расплывается в мокрые пятна света.

Глава 18. Илия: Каждое утро

Я просыпаюсь от того, что её холодные пальцы лежат на моей груди, и не открываю глаз, и лежу, и слушаю её дыхание, и мысль приходит простая и страшная в своей простоте: каждое утро. Я хочу просыпаться так каждое утро, с её холодными пальцами на своей груди и её коленом поперёк моей ноги, и это желание больше не пугает меня, вернее, пугает, но страх стал другим, он не гонит меня прочь, а держит рядом, потому что теперь я знаю, что страшнее: не зависеть и потерять или зависеть и иметь.

Утро течёт медленно, тягуче, как мёд, и мы не торопимся. Она пьёт кофе с миндальным молоком, сидя на кухонной столешнице, босая, в моей футболке, и болтает ногами.

— Подрядчик прислал смету, — говорит она. — Таких цифр я не видела со времён твоего контракта.

— Покажи.

— Чтобы ты позвонил ему и отчитал своим официальным голосом? Нет уж.

— Мой голос сэкономит тебе четыре миллиона.

— Мой сарказм сэкономит пять. И он бесплатный.

Я не спорю, и она видит, что я не спорю, и торжествует, болтая ногами, и это наш способ разговаривать, колючий и живой, и мы оба не хотим другого.

Мне не нужно возвращаться к себе и становиться собой, потому что я уже я: вот что изменилось за эти месяцы. Месяцы складываются, как этажи здания, один на другой, каждый со своей планировкой. Она перевезла книги, и мои полки перестали быть симметричными. Мои футболки перестали возвращаться на свою полку, и я перестал делать вид, что жду их обратно. Бюро её отца выкарабкивается, медленно и трудно, без моих денег (она запретила, и я подчинился, и подчинение оказалось не унижением, а формой уважения, и я втянулся), но с моими связями, потому что связи, сказала она, это не подачка, а профессия. Стас защитил диплом, реконструкцию промышленного кластера, которую чертил на моих глазах два года, и комиссия аплодировала, а я стоял в конце зала и не аплодировал, потому что у меня были заняты руки: Зинаида Павловна держала меня под локоть и плакала, и мне нужно было держать её сумку, платок и себя.

Сегодня они приезжают на ужин. Стас и Зинаида Павловна, и Вика покупает пирог, (не печёт, мы оба выяснили опытным путём, что её пироги активируют пожарную сигнализацию), и накрывает стол в гостиной, и переставляет мои идеально расставленные приборы так, как ей нравится, криво и по-домашнему, и я смотрю и не поправляю.

За ужином Зинаида Павловна рассказывает про меня маленького. Я мог бы остановить её, одним взглядом, одним словом, и год назад остановил бы, а сейчас сижу и слушаю.

— А звали мы его не Илия, — говорит она, подкладывая Стасу третий кусок пирога. — Куда такому воробью Илия. Мы его звали Илюша.

Она произносит имя вслух, домашнее, простое и мягкое. Стас фыркает в чай.

— Ещё звук, — говорю я ему.

— Молчу. — Он поднимает ладони.

Вика поворачивается ко мне медленно, и её глаза сияют.

— Я это запомнила.

— Я знаю, — говорю я обречённо, и знаю также, что она достанет это имя в самый неожиданный момент, и пусть.

После ужина, когда они уезжают, мы выходим на балкон. Ночной город внизу, огни, река, и ветер тёплый, летний, и она стоит рядом, завернувшись в плед, и смотрит на панораму, которую я когда-то выбирал по каталогу как актив, а теперь просто смотрю вместе с ней, и вид перестал быть активом и стал местом.

— Илюша, — говорит она.