Страница 22 из 54
Сделка или она. Вопрос, который я крутил и рассматривал со всех сторон, и который на самом деле не был вопросом, потому что ответ существовал с той секунды, когда я оставил ей халат.
Я звоню партнёрам из машины по дороге домой. Отказываюсь. Публично, однозначно, с потерями, которые мой финансовый директор оценит завтра утром и придёт ко мне с лицом нездорового цвета. Партнёры молчат в трубку три секунды, а потом начинают говорить быстро и зло, и я слушаю, и не перебиваю.
— Это эмоциональное решение, господин Борх, — говорит наконец Вольфганг, и в его голосе усталое неодобрение человека, который сорок лет считал эмоции статьёй расходов.
— Первое за много лет, — говорю я. — Рекомендую попробовать. Решение окончательное.
Условие, касающееся бюро Валевских, снимается вместе со всей сделкой, и сделка не закрывается, и я кладу трубку.
Ей не сообщаю.
Не потому что не хочу. Потому что если сообщу, она может вернуться из благодарности, или из чувства долга, или из жалости, и любой из этих мотивов отравит всё, что между нами было и может быть. Мне нужно, чтобы она хотела вернуться сама, потому что хочет быть рядом, или не вернулась вообще. И если она не вернётся, то я выдержу. Я выдерживал и похуже.
Проходит неделя. Сделка разваливается медленно и громко, как рушатся большие конструкции: сначала тонкие трещины в формулировках пресс-служб, потом юристы, потом цифры, и в четверг деловые каналы выходят с заголовками, в которых моя фамилия стоит рядом со словом «отказался», и аналитики строят версии, одна другой глупее, и ни один не угадывает настоящую, потому что настоящая не поддаётся анализу. Финансовый директор ходит по офису так, будто в здании покойник, и смотрит на меня, как на человека, у которого следует справиться о самочувствии. Я работаю. Работа держит форму дня, как опалубка держит бетон, и вечерами я не еду домой сразу, потому что дом пустой, а еду на Бауманскую, в мастерскую, где Стас чертит и огрызается, и это единственное место, где тишина не давит.
Она не звонит. Я не звоню тоже, потому что запретил себе, и каждый вечер проверяю телефон с частотой, за которую уволил бы любого из своих менеджеров.
Через девять дней после звонка партнёрам я выхожу из мастерской в десятом часу, и дождь начался, пока мы со Стасом спорили о фасаде, мелкий, из тех, что не видишь, пока не выйдешь и не промокнешь насквозь. Я стою на тротуаре и поднимаю лицо к небу, и капли на моей коже холодные и частые, и мне от них хорошо, потому что они смывают запах закрытого пространства и чужого разочарования.
На другой стороне улицы, через два ряда припаркованных машин и поток воды, текущей по асфальту к ливнёвке, стоит она.
Мокрая. Плащ распахнут и потемнел от воды, платье под ним прилипло к ногам, и её волосы мокрые и чёрные, и чёлка приклеилась ко лбу, и зонта нет, и так не промокают за минуту, так промокают, когда стоят долго, и она стоит под дождём, на другой стороне улицы, и смотрит на меня.
Она знала, где меня искать. Не в офисе, за охраной и ассистентами, не в квартире, от которой у неё остался ключ, а здесь, у мастерской, куда я приезжаю каждую неделю, где она однажды увидела меня настоящего. Заголовки висят четвёртый день, их видела вся Москва, и сколько из этих четырёх дней она решалась и сколько простояла здесь, под дождём, я не знаю, и неважно, потому что она стоит на Бауманской, мокрая насквозь, и смотрит на меня через потоки воды.
Я смотрю на неё.
Она делает шаг. С тротуара на проезжую часть, между машинами, через лужу, и её туфли уходят в воду по щиколотку, и ей плевать, и дождь льёт, и она идёт ко мне.
Глава 17. Вика: Дождь
Иду к нему и говорю на ходу, не дожидаясь, пока дойду, потому что если буду ждать, то растеряю слова, а слова нужны мне сейчас больше воздуха: про сделку, про заголовок, который четвёртый день висит во всех деловых каналах, а я прочитала его в первое же утро, потому что так и не отучилась проверять всё, связанное с его именем, про сумму потерь, от которой у меня закружилась голова, и про то, что он идиот, что надо было сказать, а не молчать, что я почти две недели жила в своей квартире и первые дни ненавидела его так, что не могла есть, и даже ненависть пахла сандалом, потому что этот запах въелся в меня за недели его дома и не выветривался, а потом ненависть выгорела, и осталось кое-что похуже, потому что я четыре дня ходила кругами вокруг телефона, набирала и стирала, и сегодня приехала сюда и стояла под дождём столько, сколько понадобилось, потому что разговаривать с ним я могу только здесь, где однажды увидела его настоящим.
Он стоит под дождём и слушает. Не перебивает, не оправдывается, не делает шага навстречу, просто стоит, мокрый насквозь, с прилипшими к голове платиновыми волосами, без брони, с каплями, стекающими по лицу, он выглядит моложе и уязвимее, и мне хочется одновременно ударить его и обнять.
— Ты отказался от сделки, — говорю я, останавливаясь в шаге от него, и дождь стучит по моим плечам, по его плечам, по крышам машин вокруг. — Почему не ты мне сказал?
— Я не хотел, чтобы ты осталась из благодарности, — говорит он, и его голос сквозь дождь тихий и ровный, и в нём нет ни позы, ни расчёта. — Хотел, чтобы ты хотела сама.
— Идиот, — говорю я, и дождь стекает у меня по лицу, и хорошо, что стекает.
— Вероятно.
— Я видела сумму. У меня столько нулей в голове не помещается.
— Деньги я умею зарабатывать. — Он смотрит на меня, и капли висят у него на ресницах и не падают. — Остальное, как выяснилось, нет.
И вот это «хотел, чтобы ты хотела» ломает меня, потому что за этой корявой, ничуть не аристократической фразой стоит вся его жизнь: мальчик, который не умеет просить, потому что некому дать, и он вырос в мужчину, который умеет покупать, требовать и забирать, и единственное, чего он не умеет, это просить, и сейчас он просит, но не словами, и мне больно от этого, физически больно.
Я целую его первая. Хватаю за мокрые лацканы пальто, тяну вниз, к себе, и он наклоняется, и наши носы сталкиваются, и я смеюсь ему в рот, и он не смеётся, но его губы улыбаются, я чувствую эту улыбку своими, и поцелуй получается мокрым и солёным, и его руки обнимают меня, мокрую и дрожащую, и притягивают так, что между нами не остаётся ни дождя, ни воздуха, ни двух недель молчания.