Босс Альбинос

Под злостью гудит электричество, под колкостями прячется голод, и мы оба это чувствуем, и оба делаем вид, что нет.

К обеду меня накрывает. Простая физическая потребность быть рядом с ним, и я злюсь на эту потребность с той же яростью, с какой злилась в лифте, когда впервые почувствовала его парфюм и не могла перестать дышать. Я иду в его кабинет с вопросом о мероприятии, надуманным и прозрачным, и стучу, и вхожу, и он сидит за столом в рубашке с закатанными рукавами, и на лбу у него очки, и я не знала, что он носит очки, и это открытие делает со мной вещи, несоразмерные своему масштабу.

— У нас мероприятие в четверг, — начинаю я и слышу, как фальшиво звучит мой голос, и он слышит тоже.

Он снимает очки со лба и откладывает на стол.

— Мероприятие в пятницу. Ты перепутала.

— Нет, не перепутала.

— Перепутала. Вика.

Моё короткое имя в его голосе звучит теперь иначе. Не как уступка, а как ласка, и от того, как он произносит два слога, лениво и мягко, у меня плывёт пол под ногами, и я стою на пороге его кабинета и понимаю, что мне нужно развернуться и уйти, прямо сейчас, пока я не сделала того, что собираюсь сделать.

Он встаёт из-за стола. Медленно, не отрывая от меня глаз, обходит стол и останавливается в шаге от меня.

— Ты не за этим пришла, — говорит он, и вопросительной интонации в этой фразе нет даже следа.

— Нет.

— Скажи, зачем.

— Сам скажи. Ты же у нас всё просчитываешь на три хода.

— Просчитывал. — Он делает последний шаг, и между нами не остаётся ничего, кроме его дыхания, и от него пахнет сандалом поверх разгорячённой кожи, и эта смесь действует сильнее чистого парфюма. — До тебя.

Мне нужно сказать колкость, хоть одну, про его очки, которые делают его похожим на профессора, а не на ледяного аристократа, и я открываю рот, и он целует меня, и колкость исчезает, растворяется, как растворяется сахар в горячем кофе, без остатка.

Этот поцелуй не похож на вчерашний. Вчера было отчаяние и дрожь, а сейчас он целует меня уверенно, жёстко, с напором, и его руки на моей талии, и он поднимает меня, и я обхватываю его ногами, и он несёт меня к столу, и бумаги, которые лежали аккуратными стопками, разлетаются.

— Бумаги, — выдыхаю я, когда очередная стопка съезжает на пол.

— Плевать на бумаги.

И это поразительно, потому что этот человек выравнивает салфетки по линейке, а сейчас сметает со стола документы локтем, чтобы усадить меня на освободившееся место, и мне плевать на его бумаги, и ему, кажется, впервые в жизни тоже.

Я на столе, он между моих ног, и мы целуемся так, будто пытаемся доказать друг другу неизвестно что, и его руки нетерпеливые и жёсткие, и мои тоже, и я дёргаю его рубашку из брюк, и пуговицы в этот раз не проблема, потому что я расстёгиваю их сама, быстро и зло, и он стягивает с меня свитер через голову, и волосы лезут в лицо, и он убирает их, и в этом жесте секунда нежности, мимолётная и острая, и она контрастирует со всем остальным так, что у меня сбивается сердце.

Мы торопимся. Оба. Нет медленности вчерашней ночи, нет паузы, нет разведки, есть только голод и нетерпение, и он входит в меня, и я цепляюсь за его плечи, и ногти впиваются ему в кожу, и он выдыхает мне в шею, резко, и я кусаю его плечо, не нежно, а с силой, и чувствую, как его тело вздрагивает, и слышу звук, который он издаёт, низкий и сорванный, и мне от этого звука так хорошо, что я теряю опору, и мои руки соскальзывают, и он держит, обеими руками, крепко, жёстко, и мы двигаемся вместе, и это не похоже на разговор, как вчера, это похоже на спор, на перетягивание, на борьбу, в которой оба хотят вести и ни один не уступает, и от этого перетягивания острота такая, что мне кажется, я не выдержу.

Он шепчет мне в шею что-то, я не разбираю слов, только интонацию, низкую и хриплую, и от неё у меня подкашиваются ноги, которые обхватывают его бёдра, и я сжимаю сильнее, и он ускоряется, и ритм рваный и жадный, и стол под нами скрипит, и чашка, забытая на краю, падает и разбивается, и мы оба не замечаем, и я кончаю первая, с его именем на губах, которое выходит шёпотом, сдавленным и жарким, и он следом за мной, через несколько секунд, и его лицо в моей шее, и его дыхание на моей коже, горячее и неровное.

Мы не двигаемся. Он стоит, я сижу на столе, мои ноги всё ещё вокруг него, его лоб на моём плече, и вокруг нас разбросанные документы, и осколки чашки на полу, и он в расстёгнутой рубашке, а я поправляю юбку, которая задрана до пояса, и мы оба тяжело дышим, и смотрим друг на друга, и в его глазах смех, и в моих тоже, потому что это нелепо и абсурдно и невозможно хорошо.

Телефон на столе. Звонок. Он берёт трубку, и его лицо меняется, и из его глаз уходит смех, и вместо него деловая сосредоточенность, и голос ровный, и он говорит по-английски, и я слушаю понимая достаточно, потому что мой английский хороший, а его безупречный, и я слышу название бюро моего отца, и слышу слово restructuring, и слышу условие, которое партнёры ставят, и условие касается «ВалАрха», и мне не нужно слышать всё, чтобы понять: для закрытия сделки нужно бюро, нужны его активы или его ликвидация, и это не новость, это было решено раньше, до контракта, до ночи, до моих пальцев на его скуле.

Он кладёт трубку и поворачивается ко мне, и по его лицу я вижу, что он знает, что я поняла, и вижу, что он знал об этом раньше, чем мы переспали, раньше, чем поцелуй, и пуговица, и его дрожащие руки. Он знал, и не сказал, и переспал со мной, зная, и мне нужна секунда, чтобы собрать себя обратно, и мне нужна моя броня, срочно, вся, до последнего винтика.

Я встаю со стола, нахожу свитер на полу и надеваю, и руки не дрожат, и я горжусь этим, потому что внутри всё горит, и вопрос, единственный, который имеет значение, уже поднимается к горлу.

Глава 16. Илия: Халат, который она не вернула

Она смотрит на меня, и я вижу, как возвращается стена. Не ледяная, не та привычная ирония, за которой она прячется на заседаниях и приёмах, а другая, горящая, раскалённая, и за ней не пустота, а пламя, и это хуже, потому что ледяную стену можно обойти, а горящую нельзя, к ней нельзя даже приблизиться.

Она не кричит. Стоит у стола в свитере, натянутом наизнанку, и спрашивает спокойно, ровным голосом, от которого у меня стынет кровь:

— Когда ты узнал?