Босс Альбинос

Я целую внутреннюю сторону её бедра, нежную и горячую, и её колени раскрываются шире, и она произносит моё имя выдыхая, и когда я касаюсь её губами там, где она горячее всего, её спина выгибается дугой, и пальцы в моих волосах сжимаются до боли, и эта боль правильная, нужная, она держит меня, потому что всё остальное во мне плывёт от её вкуса и от звуков, которые она перестала сдерживать, и я учусь её слышать, где медленнее, где сильнее, где замереть и дать ей самой двинуться навстречу, и это учение слаще всего, что я умел до неё.

— Смотри на меня, — шепчет она, и её пальцы тянут меня вверх, к её лицу.

— Не могу.

— Почему?

— Перегорю.

— Перегорай, — говорит она мне в губы.

Я открываю глаза. Смотрю. Её лицо близко, зрачки огромные, губы припухшие, и она смотрит в ответ, не отводя взгляда, и я горю, и не сгораю, и это открытие само по себе стоит всего.

Она целует меня, и её поцелуй другой, голоднее, нетерпеливее, и она кусает мою нижнюю губу, и этот укус, короткий и острый, посылает вспышку от рта вниз по позвоночнику, и она раскрывается подо мной и направляет меня рукой, и я вхожу в неё медленно, преодолевая себя, потому что тело требует сразу и до конца, а я хочу запомнить каждый миллиметр этого первого раза, её жар, её тесноту, то, как приоткрываются её губы и из них выходит длинный дрожащий выдох, и я останавливаюсь, войдя до конца, и не двигаюсь, и мы смотрим друг на друга, соединённые, и это ожидание самое трудное из всего, что я делал в жизни, и самое лучшее.

Она двигается первой, бёдрами.

Мы находим ритм, не сразу, сначала неловко, не совпадая, потому что это первый раз, наш первый раз, и тела ещё не знают друг друга, но потом всё сдвигается, поворачивается, встаёт на место, и ритм выравнивается, и между нами делается влажно и горячо, и её грудь скользит по моей груди, и простыня сбивается под нами, и я чувствую, как она подстраивается под меня, а я под неё, и это не подчинение и не контроль, а разговор без слов, в котором каждое движение вопрос и каждый ответ правильный.

Она обхватывает меня ногами, и я чувствую её пятки на моей пояснице, и от этого мне сносит остатки самообладания, и я ускоряюсь, и она ускоряется вместе со мной, и её руки на моей спине, и ногти впиваются в лопатки, и мне от этой боли хорошо, мне от каждой её отметины на моей коже хорошо.

— Ещё, — выдыхает она мне в ухо, горячо и требовательно, и я даю ещё, и она встречает каждое движение своим, и мы уже не торопимся и не медлим, мы просто одно, мокрое, жаркое, дышащее в такт.

— Вика...

Мой голос ломается на последнем звуке, и мне плевать, потому что всё, чем я был до этой минуты, костюмы и парфюм и контроль и ледяная маска, всё это лежит на полу вместе с рубашкой и жакетом, и я голый, не потому что без одежды, а потому что она видит меня, и мне впервые не страшно.

Нет. Страшно. Но страх не останавливает, а разгоняет, и я не могу остановиться, и не хочу, и она не хочет, и мы оба движемся к пику, и она успевает первой: выгибается подо мной, запрокинув голову, открыв горло, и сжимается вокруг меня волнами, горячими и тесными, и эти волны смывают меня следом, и я кончаю, вжимаясь лицом в её шею, выдыхая её имя ей в кожу, и несколько секунд мы оба не дышим.

Она на моей груди, её волосы щекочут мне подбородок, и мы лежим, и дышим, и не разговариваем, и тишина нежная, а не тяжёлая, и мне хорошо в ней, мне в ней настолько хорошо, что начинает болеть горло, потому что это ощущение слишком большое для моего тела и ищет выход.

— Я никогда ни с кем не засыпал, — говорю я, и слова выходят без разрешения, я не планировал их произносить, не формулировал. — Раньше. В детдоме нельзя было спать, когда рядом кто-то есть. Небезопасно. Потом привычка осталась. Всегда уходил или выгонял. Вчера, я уснул рядом с человеком первый раз в жизни.

Она замирает на моей груди. Не поднимает головы, не смотрит на меня, и я чувствую, как изменилось её дыхание, и понимаю, что сказал лишнее, сказал то, что не говорил никому, то, что жило внутри как факт биографии, медицинский, сухой, не предназначенный для произнесения вслух, и я напрягаюсь, и мышцы подбирают тело обратно в знакомую конфигурацию защиты, и она это чувствует, и делает единственное, от чего конфигурация рассыпается: молча целует меня в ключицу, губами в тёплую впадинку над костью.

— Спи, — говорит она. — Я рядом.

Два слова, которых мне не говорил никто и никогда, простые, и я медленно выдыхаю, и моя рука находит её волосы, зарывается, и я перебираю пряди между пальцами.

На тумбочке загорается мой телефон. Я вижу лишь свет, потому что глаза прикрыты, и я уже на краю сна, в том мягком месте, где мысли теряют форму и становятся тёплыми. Экран гаснет. Зажигается снова.

Плевать.

Глава 15. Вика: Стол

Утро начинается с его руки на моей пояснице, тёплой и тяжёлой, и я лежу с открытыми глазами и смотрю на стену, и в голове строка из сообщения, которую я прочитала ночью, пока он спал, и строка простая, деловая, и каждое слово означает, что бюро моего отца является частью сделки, что его банкротство или выживание вписано в условия международного контракта, о котором Борх не упоминал ни разу.

Он просыпается иначе, чем вчера. Не рывком, не с мгновенной маской, а медленно, и его рука на моей пояснице сжимается, и он притягивает меня ближе, и его губы касаются моего плеча, сонно, мягко, и мне от этого прикосновения хорошо, и мне от этого прикосновения больно, и эти два чувства сосуществуют с такой лёгкостью, будто были созданы друг для друга.

Я не поднимаю тему. Не сейчас. Мне нужно время, чтобы понять, что именно я прочитала и что это означает, и я не из тех, кто бросается обвинениями без доказательств.

Мы завтракаем, и между нами новая динамика: мы вместе, но правил нет, инструкций нет, и тела, которые ночью общались на своем языке, утром при свете теряются, не знают, куда деть руки и глаза. Он по привычке командует: ставит передо мной кофе раньше, чем я прошу, пододвигает стул.

— Я не просила.

— Я просто оптимизировал процесс.

— Оптимизируй свои процессы в офисе.

— Пей. Остынет.

Я пью и смотрю на него поверх чашки, и он смотрит на меня поверх планшета, и его привычка командовать выглядит иначе, когда знаешь, как его руки дрожали ночью над пуговицей моего жакета, и моя привычка огрызаться выглядит иначе, когда он знает, как я выгибалась под ним и шептала его имя.

— Прекрати, — говорю я.

— Что?

— Смотреть так.

— Как?

— Так, как ты смотришь.

— Я смотрю обычно.

— Вот именно.