Пепельная тетрадь

Безгубый рот старика шевельнулся, обнажая грязно-желтые, будто покрытые канифолью зубы, ненормально длинные и торчащие из серых десен плотным частоколом. Три слога. Одно слово, которое старик повторял вновь и вновь, уставившись Володе в глаза. Но из-за двойного остекления – и кстати, тут тоже была решетка – Володя его не слышал.

– Влад, ты что тут делаешь?

Володя вздрогнул и уставился на Сабину – та совсем рядом вынырнула из снежных зарослей. Влад? Так Володю раньше никто не называл. Он вообще думал, что «Влад» – это какой-нибудь Владислав, а вовсе не Владимир. Но такой вариант собственного имени ему неожиданно понравился. Звучало не в пример солиднее «Володи».

– Ничего, – пробормотал он. – Там… – И неопределенно указал на окно, где штора уже вновь была плотно задернута.

– Ты туалет, что ли, ищешь? – улыбнулась Сабина. – Так спросил бы. Пойдем покажу где.

– Слушай, это, конечно, не мое дело, но что там за старик в окне? – не удержался он.

Быстрый взгляд через плечо, напрягшаяся челюсть. Вопрос явно угодил в какое-то уязвимое место, может даже болезненное. Володя на всякий случай извинился, но Сабина, помедлив, ответила:

– Там мой дед.

– Он болен, да?

– Ну… вроде того.

Володя решил больше не расспрашивать. В конце концов, старость – сама по себе болезнь. Он поймал себя на том, что чувствует разочарование. В самом деле, как будто всерьез можно было ожидать, что в семействе Воронцовых все молоды, что у них вообще никто не стареет… смех, да и только. Конечно, и у этих лощеных умников должны быть свои старики.

Туалет оказался внутри дома, в точности как в городской квартире, никаких умывальников или дырок в деревянном полу. Володя попытался представить, чего стоило соорудить здесь полноценную канализацию. Возвращаясь в гостиную, услышал обрывки тихой беседы:

– …качественное сырье и, как по мне, отличные перспективы…

– …главное, чтобы психика выдержала…

– …нынешнему прекраснодушному поколению очень не хватает здорового цинизма…

Что это они на сей раз обсуждают – промышленность, видимо; Володя послушал немного, отчего-то не решаясь входить, оставаясь в тени косяка. Он подумал, что мог бы сегодня не напрягать мозги, а бежать на лыжах «елочкой», и Наташка следом, а потом они бы извалялись в снегу, толкая друг друга в сугробы. А затем вспомнил, что в любом случае потом придется возвращаться в обрыдлую, захламленную, темную, как пещера, квартиру, где чудовищем сидит спятивший дед и призраками ходят истерзанные уродливым бытом мать и бабушка. И ему вдруг с пронзительной силой захотелось никуда не уезжать из этого хорошо протопленного, чистого и красивого дома, где неспешно ведутся спокойные разговоры на глобальные, высокие, действительно важные темы, а старик тут сидит под замком, наверняка под приглядом сиделки, и не портит жизнь окружающим.

– Пойдем, Влад, покажу кое-что. – Сабина обладала занятной способностью появляться бесшумно и словно бы ниоткуда. – Тебе, наверное, надоело тут как на госах сидеть.

Володя подавил смешок: сравнение было весьма кстати.

– Сдал хоть госы-то, знаешь?

– Сдал, – шепотом сказала Сабина, косясь в сторону гостиной. – Ты моему отцу очень понравился. Двигать тебя будет.

Володю аж повело: резко закружилась голова, будто хлопнул пару рюмок водки на голодный желудок, хотя за столом вообще не пил – там и спиртного-то не было, лишь несколько бутылок «Нарзана». Как пьяный, он шел, оскальзываясь и спотыкаясь, вверх по расчищенной тропе следом за Сабиной, и внизу остались сначала запорошенный воронцовский сад, затем высокий кирпичный забор с калиткой, распахнувшейся прямо в лес, затем ниже уровня глаз оказались кроны высоченных сосен; они поднялись на самую вершину горы.

Кругом и ниже простирался завороженный морозом, заиндевелый лес. Снегопад сошел на нет, и в обрамлении сосновых ветвей распахнулся простор, от которого сбивалось дыхание. По обе стороны горы белели снежной гладью большие озера, а дальше лес уходил застывшими седыми волнами к мглисто-золотому горизонту.

– Тут очень красиво, – тихо, будто в музее, сказала Сабина. – Я часто сюда прихожу. Просто смотреть.

И Володя, оглушенный услышанной новостью, бесконечностью просторов вокруг, морозным воздухом, всей необычайной торжественностью момента, вдруг заметил, что Сабина очень даже ничего. Вовсе не страшная, как ему вначале показалось. Даже наоборот. Странная, резкая, своеобразная красота.

Дальше все развивалось стремительно и неостановимо, будто кто-то – Воронцов, а кто же еще – перевел стрелку и вся жизнь Володи покатилась по другим рельсам. В новом отделе его почти сразу назначили начальником группы. Занимался он теперь именно тем, о чем мечтал, – двигателем корабля для дальних космических перелетов. А именно – ядерной электродвигательной установкой. Оказалось, разработки по созданию ядерного ракетного двигателя вовсе не были свернуты, но трансформировались в проект, где ядерный реактор используется лишь для выработки электроэнергии, работая по замкнутому циклу, без выброса радиоактивных веществ в атмосферу. Володя и его подчиненные бились над конфигурацией установки, стараясь добиться максимальной компактности. Воронцов отчего-то постоянно торопил их, утверждая, будто финансирование проекта через несколько лет может сильно сократиться.

Так что работал Володя теперь допоздна и выходил на улицу со свинцовой головой. Его поражало то, что некоторые инженеры из секретного воронцовского отдела оставались работать на ночь, а поутру были бодры и свежи, вовсю шутили и продолжали сидеть над эскизами и расчетами – разве что были бледнее своих бумаг. Володя же добредал домой как сомнамбула, наскоро ужинал и валился на кровать, и спал так крепко, что не слышал дедовых выходок. Впрочем, он даже рад был, что теперь ему приходилось меньше бывать дома, хоть и чувствовал вину перед матерью и бабушкой, которые все больше становились похожи друг на друга – сутулые, с печатью безнадежности на лицах, изрезанных оврагами глубоких морщин. Зато дед, мерзавец, почти не менялся. Володя то и дело вспоминал слова Наташки о том, что ее полоумные бабки словно бы пьют из родных кровь.