Страница 97 из 132
Внутри дом совершенно не напоминал дачу в обывательском смысле этого слова. Никакого унылого старья, продавленных кушеток, ситцевых занавесок и запаха мышей. «Родовое гнездо» – именно такое определение приходило на ум. Элегантная гэдээровская мебель, затейливый паркет и, подумать только, – настоящие витражи. Холодное январское солнце вскипало в цветных стеклах в верхней части окон, спекалось в охру и багрянец, расцвечивало светлые обои в гостиной.
Именно там Володю встретил Воронцов. Володя оторопел, когда из соседней комнаты показались еще несколько человек. Нет, он понимал, что тут ему может встретиться и кто-то из воронцовской семьи, хотя бы та же Сабина, но все-таки не ожидал такого семейного собрания. А люди вокруг явно были одной семьей – все высокие, сухощавого сложения, с резкими чертами лица и бледной кожей. Вот только кто кем и кому приходится, Володя так и не понял: почти все здесь были одного поколения, на вид лет от тридцати до сорока. Запомнил лишь, что холодная красавица с пышным узлом из каштановых волос – жена Воронцова, узнал, разумеется, Сабину, да запомнил ее брата Роберта, студента, тоже клювастого и черноволосого.
К нему подходили, жали руку, спрашивали о чем-то обыкновенном, житейском, но Володю не покидало ощущение, будто он на экзамене. Эти острые взгляды. Это напряженное внимание. Каждый из Воронцовых, оказавшись рядом, ловил всякое его слово и, чудилось, принюхивался, странно подергивая тонкими ноздрями. Только Сабина не подходила, сидела поодаль в кресле и едва заметно улыбалась. А затем с Володей заговорили о работе, и вот тут уже определенно стало ясно, что он держит настоящий экзамен, по результатам которого перед ним либо распахнутся неведомые ранее двери, либо…
– Да вы не тушуйтесь, Владимир, – в какой-то момент заметил Воронцов с легчайшей иронией, все так же пристально, как на первой встрече, глядя Володе в глаза, и тот собрал всю волю в кулак, чтобы выглядеть перед этими людьми достойно.
Какими только вопросами его не засыпали. От «как вы намерены защитить экипаж корабля от потоков проникающей радиации» до «какая, по-вашему, главная проблема космической отрасли». Вопросы задавал в основном Воронцов, но остальные тоже участвовали в разговоре, так, словно вся эта семья (ведь семья же?..) работала в одном отделе НИИ. С ощущением, будто мыслительное усилие порождает легкую боль внутри головы, Володя ответил на все – начиная с того, что для защиты экипажей от радиации предполагает использовать полимерные композиты, и заканчивая подробным и аргументированным высказыванием о том, почему считает сосредоточенность на околоземной орбите тупиком для космонавтики.
– Вы очень увлеченный молодой человек, – заметила с тонкой улыбкой супруга Воронцова, меряя Володю взглядом так, будто проверяла, хорошо ли на нем сидит костюм. И что-то в ее голосе подсказало: первый этап экзамена, кажется, пройден.
Затем было застолье, во время которого Воронцовы мало ели и много разговаривали, так что Володя, утром не успевший толком позавтракать, к тому же надеявшийся за едой немного отдохнуть от умных разговоров, был вынужден соответствовать: принимать участие в беседе, иногда перехватывая что-то из закусок. Говорили о перспективах советских космических челноков: ракета-носитель «Энергия» еще в прошлом году успешно прошла испытания, сам корабль «Буран» еще строился, первый запуск ожидали в этом году. Говорили о продолжавшейся заморозке программы американских шаттлов после катастрофы «Челленджера». Затем разговор свернул в область литературы: говорили о «Собачьем сердце» Булгакова, вышедшем летом в журнале «Знамя».
– О, то же небрежное издание, что франкфуртское, – заметила одна из неопределенно-молодых родственниц Воронцова, и Володе на миг стало стыдно от того, что он ни старшеклассником, ни студентом не интересовался самиздатом, а между тем в последнее время стало массово выходить все то, что прежде передавали друг другу украдкой, из-под полы, в виде машинописных копий.
Вообще, сидящие за столом люди поражали Володю невиданной, даже пугающей эрудицией. Казалось, они разбирались во всем – в космических технологиях, в литературе, в политике. В какой-то миг Володе удалось выскользнуть из-за стола и отправиться на поиски туалета (разве мыслимо было в этом обществе интеллектуалов брякнуть, как на посиделках бывших сокурсников: «Товарищи, а где тут у вас сортир?»). Следуя дачной логике, искать следовало где-то на улице.
Солнце давно скрылось за тучами, пошел густой снег. Володя накинул пальто и очутился в замкнутом, как кокон, пространстве, где из-за текучей сумрачно-белой завесы то тянулись заснеженные ветви, то показывалась затейливая многоярусная клумба или очередная скамья. Он пошел наугад, рассудив, что любая дачная дорожка заканчивается либо калиткой, либо туалетом, и вскоре оказался возле большого глухого сооружения, которое из-за внушительности и каменного основания язык не поворачивался назвать сараем. На всякий случай подергал единственную дверь. Обошел постройку по периметру и обратил внимание на узкие окошки у самой земли. Застекленные, с крохотными форточками. Забранные частыми решетками. Володя наклонился, любопытствуя. Из приоткрытой форточки несло влажным теплом и тяжелыми животными запахами, будто там, в подвале, топилась печь и на ней лежала гора грязной, пропотевшей одежды. Воронцов что, коз разводит? Володя, горожанин в третьем поколении, понятия не имел, держат ли скотину в подвале, а тем временем неотложная потребность гнала его дальше. Дорожка повернула и пошла под уклон вдоль дома. «А если просто отлить за углом, в кустах?» – явилась малодушная мысль, и тут взгляд уперся в неприметную дверь в цокольном этаже. Рядом обнаружилось небольшое окно, в котором шевельнулась занавеска. Володя отдернул руки от ремня и отступил на шаг.
Занавеска поднялась. Ее удерживала старческая рука, дрожащая, истощенная – кости, обтянутые крапчатой кожей, – со слоистыми когтями, давно не стриженными, темными, будто пораженными грибком. Древнее морщинистое лицо придвинулось к самому окну. Сколько лет должен прожить человек, чтобы так выглядеть? Запавшие бесцветные глаза. Оттянутые книзу, вывернутые веки с кроваво-розовой мясной изнанкой. Дряблая кожа стекала, будто парафин, наплывами обвиснув под щеками и подбородком, почти оголив каркас, – череп вовсю ухмылялся сквозь дряхлую плоть.