Страница 99 из 132
С Наташкой он теперь виделся все реже. Та вначале радовалась его успехам, затем стала беспокоиться за его здоровье, а после как-то притихла, замкнулась, но Володе даже на это было некогда толком обратить внимание – ведь и выходные он теперь все чаще проводил в компании Воронцова, его родственников и некоторых его подчиненных – тех фанатиков, которые работали даже по ночам. Собирал их всех Воронцов либо у себя на даче, либо в городской квартире, такой же огромной, как дедова, но тихой, светлой, обставленной с тем же благородным изяществом, что его дачный дом или рабочий кабинет. А еще там было море книг, целая зала, выделенная под библиотеку. Володя ходил между шкафов, трогал вытертые корешки – все книги тут читались, все топорщились закладками с какими-то пометками. Собрания сочинений классиков, труды по физике, математике, астрономии. Володя брал книгу в руки, но не вчитывался: прикрывал глаза и на миг представлял, будто именно здесь его дом. Где всегда спокойно. Где за чаем ведутся неспешные разговоры о сложности обнаружения планет вне Солнечной системы. Где на подоконниках не громоздятся горы хлама, а красуются экзотические цветы, которые выращивали супруга и дочь Воронцова.
Сабина оказалась самой странной девушкой из всех, с которыми Володя когда-либо был знаком. Она жила так, будто впереди у нее вечность. Могла по полчаса разглядывать алые жилки на листе комнатного растения или любоваться облаками в небе. И Володя, живший в вечной спешке, постоянно видевший перед собой обрыв в ничто – старость, слабоумие, смерть, – как-то успокаивался, находясь с ней рядом. Погружался в незнакомое ранее созерцание. И вместе с тем почти начинал верить, что все успеет.
Как-то раз, дело было уже в мае, Сабина позвала Володю составить ей компанию в экскурсии по ботаническому саду. Воронцов обладал тем сверхъестественным для простого обывателя начальничьим всемогуществом, которое позволяло с волшебной легкостью доставать и санаторные путевки для всех сотрудников секретного отдела, и билеты куда угодно, – раздобыл он для своей дочери и возможность попасть в закрытые для посетителей оранжереи.
К тому времени у Володи с Сабиной сложились нейтрально-приятельские отношения. Он по-прежнему не мог сказать, что, собственно, за человек Сабина, чем она живет, о чем думает: сама она почти не говорила о себе, он не расспрашивал – да и зачем ему это было нужно? На работе Володя старался с ней не пересекаться и тем более никогда не садился обедать за один столик в столовой, чтобы не пошли сплетни, будто он приударил за замовской дочкой. Но соглашался куда-нибудь сходить, если она звала, – в конце концов, неудобно было отказывать дочери того человека, который вытащил Володю из болота бессмысленной рутины и поставил на прямой путь к мечте.
В оранжереях было влажно и жарко. «Как на Венере», – пошутил Володя, стаскивая пропотевший пиджак. И растительность была словно венерианская, из старых фантастических романов, лихорадочно пестрая, разлапистая, завораживающе несоразмерная сирени и одуванчикам по ту сторону остекления.
– Ты задумывался когда-нибудь о том, что все на нашей планете устроено будто специально так, чтобы на это могли смотреть разумные существа? – спросила вдруг Сабина. – Любоваться. Изучать. Мы – глаза Вселенной. Разум – это инструмент, которым Вселенная осознает сама себя.
– Большинство людей заняты совсем другим.
– И чем же?
– Просто живут как получается. Выживают. – Володя помолчал. – А потом – бумс в ящик, и привет, – с внезапной для самого себя злостью добавил он. – Какие уж тут «глаза Вселенной». Большинству за всю жизнь на небо-то лишний раз некогда взглянуть. – И подумал про бабушку и маму. И почему-то – про Наташку.
– Влад, ты не большинство.
– Не понимаю, о чем ты.
– Ты – не большинство. – Сабина твердо смотрела ему в глаза, и Володя в очередной раз обратил внимание, какая бледная и тусклая у нее кожа (в отличие от Наташкиной, тоже молочной, но с таким теплым живым светом внутри, усыпанной золотом веснушек). – У большинства нет возможности выбирать. У тебя – есть.
«Не понимаю», – мысленно повторял Володя, до ночи вспоминая этот загадочный разговор. Вечером он должен был встретиться с Наташкой, но та не пришла на свидание, и Володя, обеспокоенный, поехал прямиком к ее общежитию, куда его, конечно, не пустила вахтерша, так что он поболтался под Наташкиным окном, убедился, что дома ее вроде бы нет, и отправился к себе. На ночь читал «Собачье сердце» – номер журнала с повестью ему принесла Сабина. Читал и с возрастающим раздражением слушал, как дед за стенкой разговаривает не то с телевизором, но то с очередным порождением своего больного мозга, стучит в пол тростью, повышает голос; «Будь я кем-то вроде Шарикова – я бы его давно убил», – пришла вдруг в голову мысль. Больше всего в повести Володю интересовало, что чувствовал пес, превращаясь в человека, как ощущал полнейшее изменение собственного сознания, но, к сожалению, именно об этом не было сказано ни слова.
Финальные строки повести потекли по странице, слились в абракадабру, и Володя заснул, уронив журнал на пол возле кровати. Снилась ему низкая деревянная дверь в каменной стене. «У тебя есть возможность выбирать», – прозвучал над ухом голос Сабины, и Володя решительно дернул дверь на себя. За ней была тьма. Володя застыл на пороге, не решаясь идти дальше, и тут из темноты выступил старик. Тот самый, которого Володя видел в окне, впервые приехав на воронцовскую дачу. Рот старика шевельнулся, совсем как тогда: узкие запавшие губы вытянулись, будто для поцелуя, затем разъехались, обнажая частокол желтых зубов, и на сей раз Володя явственно расслышал свистящее слово:
– У… хо… ди… Уходи…
– Нет. – Даже во сне Володя ощутил злобное раздражение в адрес старика, такое, какое он испытывал в отношении собственного деда. – Меня сюда Воронцов пригласил.
И тогда старик начал смеяться. Он хрипло хохотал, все шире раскрывая рот, демонстрируя жуткое, несообразное с возрастом количество зубов, да что там – вообще немыслимое для человека. Узкие зубы теснились во рту, росли в два, в три ряда, будто у акулы. А рот распахивался все шире, челюсть съезжала вниз, и новые зубы, острые костяные шипы, лезли прямо из глотки, стремительно удлинялись, блестя слюной и кровью.