Пепельная тетрадь

Гарин сидел на стуле возле окна и боролся с желанием выбежать вон из редакции и нестись сломя голову куда угодно: домой, из города, на край света. Казалось, его сейчас вырвет ужасом – липкой и холодной черной массой, клубившейся в сжавшемся желудке.

– Рома, как себя чувствуешь? – обратился к нему редактор.

– Тошнит, – честно ответил Гарин.

– Сходи-ка ты, Рома, к врачу. Выглядишь хуже покойника.

Прежде чем выйти из редакции, Гарин завернул в уборную. Там над умывальником висело небольшое облупленное зеркало, почти такое же, как у него дома. Гарин уставился себе в глаза – светлые, зеленоватые глаза под низкими белесыми бровями. Высокий лоб, белокурые, рыжеватые волосы, рыжие усики… Гарин сцепил зубы, чтобы не заорать от ужаса.

– Я Роман Александрович Гарин, – забормотал он, – мне двадцать три года, я живу… жил на Большой Морской улице, пятьдесят два, мой отец Александр Николаевич Гарин, он адвокат… был, и…

Гарин вновь попытался вспомнить облик отца. И на сей раз не мог вспомнить вообще ничего – в его памяти была лишь пустота, говорившая с ним знакомым голосом, который, впрочем, звучал все тише, интонации смазывались, размывались… Зато некстати вспомнилось, как отец однажды рассказывал, что предки Гариных – воинственные курляндские бароны-рыцари фон Гаарены, фамилия обрусела в восемнадцатом веке, а так роду около восьми сотен лет… На судебном процессе обвинитель, помнится, исступленно бичевал аристократию, а прежде спросил у генерала Унгерна, сколько лет его баронскому роду, и тот ответил – а Гарин запомнил – «Тысяча лет».

Неужели и впрямь все дело в гнилой и порочной, вконец выродившейся, забродившей от давности крови Гарина? Неужели в нем все это время дремал убийца, который из-за стечения обстоятельств и сильных переживаний вырвался наружу? И как его теперь остановить? Может, лучше сразу пойти в сумасшедший дом, чтобы там связали по рукам и ногам и не дали совершить новое убийство?

И что это за тварь (демон?) запечатлена на тех злополучных негативах?..

Гарин хотел было выйти из уборной, но услышал, как дверь редакции распахнулась и по коридору загремели шаги. В щелку между грубо крашенной дверью и косяком он увидел нескольких вооруженных красноармейцев – они прошли к кабинету редактора.

– Роман Гарин у вас работает? – послышался голос одного из солдат.

– Да, а в чем дело, товарищи?

– Он подозревается в убийстве.

Приоткрыв дверь уборной, Гарин протиснулся в щель, на цыпочках сделал несколько шагов до входной двери (красноармейцы стояли на пороге кабинета и не обернулись в его сторону), открыл дверь, выскочил и так драпанул, как не бегал никогда в жизни. В лицо летела мелкая водяная пыль. Под ногами плескалась грязь. Он бежал самыми глухими переулками, то и дело оборачиваясь, и пару раз ему показалось, что он снова узнал фигуру узкоглазого соглядатая, упорно следовавшего за ним.

В конце концов ноги сами принесли Гарина к дому – ко флигелю рядом с реквизированным особняком. Тут Гарин вспомнил, что в особняке теперь располагается чрезвычайка и он тоже туда может попасть, хоть он и не контра, он… хуже любой контры. Он психопат, убийца… одержимый.

Губы сами собой начали складывать слова молитвы – когда-то Гарин молился каждый вечер. Теперь в их семье молилась только мать – упрямо, напоказ, цепляясь за этот ритуал как за последний из осколков прежней жизни. Даже тетка больше не молилась. Даже Лиза.

Тщетно стараясь состроить безмятежную гримасу, Гарин зашел в дом. Сестра встретила его, но ничего не сказала. Молча посмотрела на Гарина большущими, тревожно блестевшими глазами.

– Тебя отпустили? – спросила мать. – И правильно. Ромочка, ты выглядишь совсем больным, не случилось ли у тебя заражение? Надо позвать врача!

По правде сказать, за сегодняшнее утро Гарин напрочь забыл о ране, она даже не болела. Он взглянул на замызганный бинт на мизинце.

– Ромочка, ты не знаешь, куда делся большой нож? – продолжила мать. – На кухне в ящике лежал…

Гарина снова затошнило. Он пошел в свою каморку и первым делом избавился перед зеркалом от рыжих усиков, чтобы как можно меньше походить на проклятого белогвардейца. Он так яростно орудовал бритвой, что несколько раз порезался, но вид крови его теперь совсем не трогал.

Привык. Вспомнил.

Затем Гарин лег на кровать и привязал себя за ноги толстой веревкой к металлическим прутьям спинки. Пусть-ка теперь любой демон вместе с собственным сумасшествием попробуют справиться с этими узлами. Гарин укрылся одеялом и пальто. Знобило. Действительно, что ли, заражение крови? Даже на это Гарину было плевать. Его выворачивало от ужаса при мысли о том, что солдаты могут прийти в дом, начать допрашивать мать, сестру… Хоть бы в городе случилось что-то такое, что заставило бы власти забыть о нашумевшем зверском убийстве. Хоть бы…

Гарин не заметил, как соскользнул в сон, больше напоминавший глубокий обморок.

Во сне пахло гарью. И кровью.

Очнулся Гарин опять ранним утром. Темное небо было серым на востоке – за тучами занимался вялый холодный рассвет. Но на стене каморки мерцали алые отблески, будто за окном вставало яркое, кровавое солнце. Гарин сел на кровати. Пожар. Горел дом поблизости – тот самый, где раньше жила тетка, а теперь располагалась чрезвычайка. Огонь охватил еще несколько домов по соседству. Суетились пожарные, кто-то истошно кричал, языки пламени взвивались над кровлями. Где-то в соседнем квартале раздались выстрелы. Через двор пробежали солдаты с винтовками.

Гарин опустил ноги на пол и лишь сейчас заметил, что веревки развязаны, а сам он – одет, даже ботинки на ногах зашнурованы. От одежды пахло дымом. Совершенно шальной, ничего не соображая, Гарин вышел в прихожую. Дверь была распахнута, мать стояла на пороге и быстро, нервно разговаривала с жительницей соседнего дома – учительницей женской гимназии, оставшейся с некоторых пор без работы, потому что «буржуйскую» гимназию разогнали. Лиза была тут же, куталась в платок, на Гарина посмотрела как на чужака, причем подозрительного и опасного. И снова ничего ему не сказала.

– Что… что происходит? – хрипло спросил Гарин.

– В городе восстание, – сказала мать. – Говорят, какие-то подпольщики. Контрреволюционеры. Вылезли, когда пожар в чрезвычайке начался. Снова бои. – Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. – Второго Петрограда я не вынесу. Господи, сколько можно?! Большевики так большевики, пускай! Только довольно уже всего этого!