Страница 76 из 132
Впервые Гарин услышал от матери, что она готова мириться с большевиками. Где-то снова раздались выстрелы.
– Это все генерал Унгерн, – сказала соседка, и дико было слышать такое от образованной, строгой учительницы. – Все знают, что это его дух тут бродит, поджигает дома, убивает людей, чинит беспорядки! Потому что не человек он был, а сам черт в людском обличье, недаром нехристи в монгольских степях, где он воевал, ему почести оказывали. Вот зачем большевики посреди города-то его расстреляли, будь они неладны?! Великую глупость сотворили! Вывезли бы куда-нибудь в глушь! Он же теперь не оставит нас всех в покое…
Гарин на негнущихся ногах пошел обратно в дом. Выходит, его тело больше ему не принадлежит; вернее, он с кем-то делит свое тело, кто-то реквизировал его тело, будто особняк, а самого Гарина выселил на задворки, так что он и знать не знает, что творит кто-то другой в его обличье. Как в таком случае поступить? Искать священника, который знает толк в изгнании бесов? Покончить жизнь самоубийством, чтобы его злополучное тело больше никому не досталось?
Чрезвычайка за окном полыхала как огромный костер, и тень Гарина на стене дергалась в такт пляске огня. И порой чудилось, что это вовсе не его тень – широкая, раскоряченная, шестирукая. Он с силой прижал ладони к лицу. Когда открыл глаза, в дверях его каморки стояла Лиза.
– Я знаю, куда ты ходил прошлой ночью, – без выражения сказала она. – Ты ходил не к женщине. И этой ночью ты ходил не к женщине.
– Лиза, я…
– Не подходи ко мне. Я видела одежду под твоей кроватью. И нож. Тот, с кухни. Всё в крови.
– Лиза, я должен тебе объяснить…
– Не подходи, а то закричу! – Сестра, тихая, робкая, произнесла это таким звонким и решительным голосом, что Гарин испугался, как бы не услышали мать и почти совсем переставшая ходить из-за своего радикулита тетка. – Уходи сам от нас. Уходи сейчас же и не возвращайся. Не то скажу матушке и позову солдат.
– Что там такое, Лиза? – раздался голос матери.
Если бы Лиза сказала «ничего», если бы просто повернулась и пошла прочь, то Гарин бы ее, верно, послушался. Тотчас бы забрал свой «Кодак» и прочие немногие пожитки и действительно ушел бы из дому. Потому что здесь ему оставаться было больше нельзя.
Однако Лиза, глупая Лиза, на миг замешкалась и выпалила, пятясь от Гарина:
– Не представляю что, но это ужасно, мам, ужасно!
В отчаянии Гарин резко схватил сестру за руку, дернул к себе и захлопнул дверь, замкнув на крючок. Лиза успела крикнуть – громко-громко, на весь дом, – а затем Гарин, сам не понимая, что творит, схватил ее за тонкое горло и притиснул к стене, все сильнее смыкая пальцы. «Заткнись, заткнись, заткнись», – бесновалось что-то внутри него, то, что хотело убить процентщиков и устроить беспорядки в городе, то, что не имело отношения к шестирукой тени, потому что было всегда, было до нее, но могущественная тень пришла служить именно этому.
Когда оборвался тихий хрип и Лиза сползла по стене, завалившись набок, неподвижная, похожая теперь на огромную куклу, к Гарину вернулся разум. С минуту он смотрел на мертвую сестру и слушал, как мать колотит в дверь и зовет: «Лиза! Рома!» – сначала сердито, затем испуганно и наконец в отчаянии, в истерике. Гарин смотрел, и слушал, и ждал хоть чего-нибудь – что умрет на месте, что окончательно сойдет с ума, что упадет в обморок – да хотя бы заплачет. Но не происходило ничего. Пустота в душе втягивала все в себя, словно делая бесконечный вдох, поглощая всю жизнь Гарина. Отчетливая шестирукая тень на стене замерла, будто ожидая дальнейших приказов. Гарину захотелось показать ей дулю. Он наконец-то понял, что ему немедленно нужно сделать.
Он метнулся к кровати, но под нею ножа не оказалось – видать, Лиза унесла куда-то. Тогда Гарин схватил тяжелый стул и в несколько ударов высадил окно. Затрещали хлипкие старые рамы, звонким ливнем посыпались осколки. Оставив все свои вещи в комнате – даже драгоценный «Кодак», даже единственное пальто, – Гарин выпрыгнул в окно, запнулся о подоконник и упал в мокрую палую листву, ударившую в нос запахом разложения. Жаль, не сломал себе шею. Впрочем, падать было совсем невысоко.
Гарин побежал по улице, дико озираясь в поисках веревки, провода, чего угодно, что помогло бы свести счеты с жизнью. С двух сторон горели дома, шли бои между красноармейцами и подпольщиками, которые восприняли поджог чрезвычайки как призыв начать восстание.
Вот кто-то стреляет в красноармейца из маузера и тут же падает, зарубленный шашкой другого красноармейца. Вот кто-то ползет по дороге, оставляя кровавый след. Уже дюжина тел лежит посреди улицы. Гарин бежит и чувствует чье-то торжество – чужеродное торжество, будто раскаленный осколок, застрявший в теле. Тварь довольна. Война – ее стихия.
Запоздало Гарин сообразил, что вполне мог бы позаимствовать оружие у убитых. Наверняка у кого-то из них есть заряженный маузер либо шашка, которой можно хотя бы вскрыть вены. И когда он обернулся туда, откуда бежал, то увидел, что следом за ним, ничуть не боясь творящегося кругом беспорядка, словно уверенный в собственной неуязвимости перед случайной пулей, идет тот самый соглядатай с раскосым восточным лицом.
Страха у Гарина больше не осталось. Только горечь и ярость.
– Кто ты? – крикнул он. – Зачем следишь за мной? Хочешь, чтобы я и тебя убил?!
Примиряюще подняв руки ладонями вперед, незнакомец сделал несколько шагов к Гарину.
– А кто ты? – прозвучало в затишье между близкими выстрелами. – Думаю, ты хочешь узнать ответ на этот вопрос.
Гарин обессиленно повесил голову и молча ждал, пока незнакомец подойдет ближе.