Пепельная тетрадь

– А это что? – Бугров стащил с Гарина кожаный чехол с «Кодаком», висевший через плечо на ремне. Бжевский опустил кусачки.

– А это у нас фотографический аппарат. – Баграш открыл чехол. – Американский, между прочим. Дорогой друг, вы можете уменьшить долг, если отдадите его нам по доброй воле.

– Не-ет! – взвыл Гарин. Остаться без «Кодака», без памяти об отце, без инструмента, который мог прокормить и придать жизни хоть какой-то смысл… – Да лучше отрежьте палец, черт бы вас побрал!

– О как. – Баграш задрал густые брови. – Ладно. – Он надел ремень обратно на шею Гарину. Тот почему-то подумал, что бандит сейчас придушит его этим ремнем. Однако Баграш похлопал его по спине и сделал знак Бугрову: тот отпустил Гарина.

– Видите, дорогой друг, мы держим слово. Я обещал половинные меры – так что мизинчик мы вам оттяпали лишь наполовину. До свадьбы заживет. Держите слово и вы. Выложите деньги через две недели, иначе Юзек закончит начатое. Так, Юзек?

Бжевский молча приоткрыл рот и опустил кусачки в карман.

Гарин прижал к себе руку с обильно кровоточившим мизинцем: мясо было разрезано чуть ли не до кости. От вида крови сознание снова едва не померкло.

– До сих пор не разумею, кто у нас сейчас вместо городового, – задумчиво сказал Баграш. – Но кто ни есть – полагаю, мой друг, вы понимаете, что от любых стражей порядка вам лучше держаться подальше.

Домой Гарин пришел шатаясь, как пьяный. Всплеснувшей руками матери наврал, что его покусала бродячая собака – собак действительно было много в округе. Обработал и перевязал рану, с мрачным удовлетворением отметив, что вид крови больше не вызывает у него такого брезгливого ужаса, как раньше; единственное, что всерьез беспокоило, – как бы не началось заражение. Тугая горячая боль от мизинца толчками расходилась по всей руке. Отказавшись от ужина, Гарин, не раздеваясь, лег в кровать. Вновь, в несчетный раз, ему подумалось – вот бы кто-нибудь прикончил процентщиков. Прирезал бы их, как свиней. Чтобы с его горла наконец спала невидимая удавка. Чтобы жилось ему свободно и спокойно, насколько вообще спокойно может быть в послереволюционном хаосе. Гарин думал, что будет просто лежать и маяться от боли, но боль эта вдруг поднялась крутым багряным откосом, по которому Гарин скатился в глубочайший сон. Кажется, без сновидений. Только сильно пахло кровью. Все сильнее и сильнее, так, что от запаха слипались ноздри.

Когда Гарин проснулся ранним промозглым утром, вся его одежда липла к телу. С трудом перебарывая сонное оцепенение, он поднял руки к глазам – ладони были красными.

Он весь был перемазан в подсыхающей крови.

Гарин подскочил на кровати – первой его мыслью было, что на мизинце сбилась повязка, открылась рана и теперь он истекает кровью – ее было как-то страшно много, неужели столько могло вытечь из раны на пальце, пусть и глубокой?

Повязка была на месте. Более того, она осталась почти чистой.

На неверных ногах Гарин подошел к маленькому зеркалу над умывальником. Из зеркала, рябого от сколовшейся местами амальгамы, из серых сумерек, на него смотрело бледное и дикое лицо в кровавых разводах. Волосы, рыжевато-белокурые, сейчас превратились в багровые сосульки. Кровь виднелась даже на хилых, смешного оранжевого цвета усиках, которые Гарин отпустил, чтобы не выглядеть совсем мальчишкой. И это была чужая кровь.

Гарин содрал с себя одежду, скрутил ее в узел и затолкал под кровать. Судорожно умылся ледяной водой. Оделся в единственный запасной комплект белья и костюм, которые у него были. После чего, замирая от малейшего скрипа половиц, выглянул в коридор – на полу виднелись темные, еще влажные следы. Они вели от входной двери к его каморке. Вода, грязь… кровь.

За окном шуршал дождь.

Гарин принялся вытирать следы, надеясь, что грубые некрашеные половицы успеют высохнуть прежде, чем проснутся мать, сестра или тетка. Он почти добрался до своей каморки, когда приоткрылась дверь такой же каморки напротив – там была спальня матери и сестры. На пороге показалась Лиза. Ее худенькое лицо белело в полумраке словно тонкий фарфор.

– Ромочка, куда ты ходил ночью?

Гарин замер с тряпкой в руке. Значит, этот кошмар – наяву. Он шлялся где-то всю ночь, перемазался в чужой крови и совершенно не помнит, где и что делал.

– Ромочка, ты… к женщине ходил?

Гарина немного приотпустило. Пусть к женщине, пускай думают так, лишь бы только не видели кровь, лишь бы не задали вопрос, который Гарин сам боялся себе задавать.

– Да, – сипло соврал он. – Только матери не говори.

– Ромочка, как ты можешь…

Гарин зашел в каморку и прикрыл за собой дверь. У него сейчас не было никаких душевных сил на разговоры.

Так что же было ночью?

Он поменял повязку на пальце, наскоро позавтракал раньше обычного – мать с теткой едва только вышли из своих спален.

– Рома, ты хорошо себя чувствуешь? – Мать заглянула в его белое лицо.

– Да. Мне надо в редакцию.

Из дома Гарин выбежал так, будто за ним кто-то гнался. На пути в редакцию то и дело оглядывался и заметил, что за ним вновь следит, не особо скрываясь, тот вчерашний узкоглазый незнакомец. Чтобы отвязаться от него, Гарин пошел через рынок, и каждый выкрик торговца заставлял его вздрагивать.

В редакции, разумеется, обсуждали вчерашний суд над белым генералом Унгерном и его казнь. Расстреляли Унгерна там же, сразу после суда, во дворе клуба. Рассказывали, будто генерал, покуда его вели на расстрел, изгрыз и проглотил свой Георгиевский крест, чтобы тот никому не достался. Еще обсуждали страшное ночное убийство в переулке возле Павловской улицы – кто-то ножом порешил сразу трех человек. Юный паренек-рабкор, уже побывавший на месте происшествия, рассказывал, тараща глаза, что «кишки размотали по всему переулку» и вообще «выпотрошили как поросей». В убитых кто-то опознал известных в городе вымогателей-процентщиков под предводительством Баграша.

– На рынке балаболят, – понизил голос рабкор, – мол, это дух генерала Унгерна мстит живым за казнь вчерашнюю. Кто-то ночью на Павловской видел человека с ножом – вылитый Унгерн! Он ведь жестоким был, как сам дьявол, так что, говорят, он теперь не успокоится, покуда весь город не перережет…

– Федоров! Ты что тут за средневековое мракобесие разводишь? – прикрикнул на паренька редактор. – Коммунист, называется. А вы все уши развесили! Стыдно, товарищи!