Страница 73 из 132
– Дворянство – класс, который когда-то в течение нескольких веков нераздельно властвовал, и вместе с новым классом – буржуазии финансовой и промышленной – это дворянство все еще достаточно сильно для того, чтобы подвергнуть целые народы опасностям войн, для того, чтобы целые народы держать в постоянном страхе этих войн, для того, чтобы бросать миллионные массы, когда это нужно интересам этого дворянства, в бой и губить их на полях многочисленных сражений…
Белогвардеец больше не смотрел на Гарина и, видимо, уже вовсе забыл о его существовании; глядя себе под ноги, слушал речь обвинителя. И все-таки Гарину чудилось, будто его в упор сверлит чей-то тяжелый взгляд.
Обвинитель тем временем расходился все больше, его темные кудри разметались, пенсне сверкало:
– …По словам Унгерна, большевики – это люди, которые пришли для того, чтобы уничтожить всякую религию и всякие нравственные устои. А вот он, барон Унгерн, является защитником религии, веры, правды и добра. В чем заключается это добро барона Унгерна и дворянская правда, которую защищал барон Унгерн? В том, чтобы через горы трупов, через перемолотых в жерновах людей, через вырезание населения, через сожжение деревень и городов пойти и снова установить в Монголии кочевое царство Чингисхана, чтобы оттуда, с Востока, начать «оздоровление» Европы и поставить снова кого-нибудь из царей…
Гарин поймал себя на том, что согласно кивает в такт пылким словам обвинителя. Этот белый генерал, что бы он ни натворил, был просто еще один убийца – которого, впрочем, большевики теперь тоже убьют, расстреляют – так что колесо убийств продолжит бесконечно вращаться в пустоте.
Видоискатель «Кодака» по-прежнему не улавливал ни малейшего луча света. Гарин, протискиваясь между тесно стоящими зрителями, выбрался на улицу – его очень заботила неисправность фотоаппарата. Впрочем, при новом осмотре все прекрасно работало: в видоискателе светилась яркая картинка. Что за черт… Возвращаться в душный зал и ждать окончания суда не хотелось, да и в редакции ждали фотографий. Гарин прошел через парк. Закатное солнце сияющей медью ложилось на крыши. Где-то поблизости за забором внезапно с жуткой тоской и силой завыла собака. Гарин направился в редакцию в надежде, что сам фотоаппарат исправен и хоть какие-то снимки получились.
В редакции ему был выделен специальный чуланчик без окон для проявки фотографий, бывшая кладовая. В полной темноте Гарин вынул пленку из кассеты и намотал на специальную спираль, которую погрузил в бачок с проявителем. Пленки, реактивы – все было еще привезенное из Петрограда, все было дефицитное, впрочем, редактор обещал Гарину достать нужные материалы, если он останется работать в газете. Пока пленка проявлялась, Гарин тупо смотрел в темноту – такую же плотную, как та, которую он увидел в видоискателе в зале суда. Хоть бы снимки получились… Он промыл пленку, погрузил в уксус и затем в закрепитель. Вскоре негативы были готовы. С замирающим сердцем Гарин вышел из темного чулана просмотреть проявленную пленку.
Фотографии с судебного процесса никуда не годились. Их сплошь покрывали белые на негативе – а на самом деле темные – пятна. С отчаянием Гарин вглядывался в кадры, ища хоть один пригодный для печати. На всех кадрах с белогвардейским генералом Унгерном красовалось белое (черное!) пятно, сквозь которое едва проглядывали очертания людей. Неожиданно возникший дефект оптики? Чем это могло быть еще?.. Пятно везде напоминало пародию на человеческую фигуру – утопленная голова меж широких плеч и шесть растопыренных рук. С каждым кадром фигура (тень!) была все ближе к фотографу. На снимке, где генерал был совсем близко, тень (тварь?!) заслонила весь кадр. Она подошла вплотную. Стояла рядом с Гариным, когда он снимал – и когда генерал Унгерн обратился к нему с загадочными словами:
«Он тебя увидел».
Гарин, запинаясь, кое-как объяснил редактору, что драгоценная пленка испорчена, и решился ее показать. Молодой – почти ровесник Гарина – редактор долго рассматривал негативы, после чего лишь покачал головой и совсем не рассердился на Гарина, только сказал, что негативы эти сам выбросит и, мол, лучше их никому не показывать. Гарин попросился домой. Его едва держали ноги, бросало то в жар, то в холод; только заболеть от переживаний недоставало.
Пока Гарин шел к дому, его не покидало ощущение, будто кто-то за ним следит. Несколько раз он оборачивался: среди редких прохожих в некотором отдалении, не особо скрываясь, шагал довольно приметный человек, невысокий, но с крупным прямоугольным узкоглазым лицом. Кто-то из прихвостней процентщиков? Еще какой-нибудь негодяй? На всякий случай Гарин ускорил шаг и резко свернул в переулок, а затем в еще один.
Сами процентщики поймали Гарина почти у дома. Окружили и мягко оттеснили в подворотню. На сей раз вся троица была в сборе: респектабельно одетый Баграш, Бжевский с пустым, бледным, рыбьим каким-то лицом и веселый щеголеватый Бугров.
– Сентябрь на исходе, мой драгоценный друг, – мягко произнес Баграш со своим располагающим грассированием. – А что это значит? Это значит, что пора возвращать долг, который вы обещали выложить еще месяц назад.
«Выканье» в этой ситуации было почему-то особенно подло и отвратительно.
– Я могу отдать лишь половину суммы, – сказал Гарин, невольно заметив, как подрагивает его голос. – Это все деньги, что у меня есть.
– Половину? Ну что ж, я уверен, вы порядочный молодой человек и не станете врать. Давайте половину.
Гарин дрожащими руками достал бумажник, вне себя от облегчения, что так просто отделался. Однако обрадовался он рано.
– Раз вы, драгоценный друг, вернули половину, – неторопливо заговорил Баграш, убирая тугую пачку совзнаков за пазуху, – то и меры наши будут половинными. Так, Юзек?
Бжевский, все это время молчавший, все так же молча приоткрыл вялый, уголками вниз, рыбий рот и извлек из кармана пальто кусачки из темного металла. Большие такие. С разводами.
– Я же верну, верну через месяц, обещаю, – обморочно бормотал Гарин, когда широкоплечий здоровенный Бугров вдруг скрутил его, а Бжевский аккуратно взял за левую руку и сдавил кусачками мизинец. У Гарина от боли перед глазами пошли красные круги. Он подумал, что сейчас вполне может упасть в обморок. И что умрет от потери крови. Передавленный мизинец вспух и побагровел. Бжевский надавил на ручки кусачек сильнее. Теперь Гарин уже молил непонятно кого, чтобы обморок поскорее прибрал его сознание.