Страница 70 из 132
Вечное синее небо
Когда в зал ввели подсудимого, Гарин подумал, что есть в его наружности что-то смутно знакомое. Высокий лоб, короткий нос, низко посаженные брови – подсудимый слегка напомнил Гарину отца. Вообще же, понурый, измотанный человек в окружении солдат отнюдь не походил на «одного из злейших врагов пролетарской революции», на белогвардейское пугало, зверствами которого газеты стращали и без того ошалевшее население. Вот, значит, эта истощенная, истрепанная фигура с жалостно торчащим вихром на макушке – и есть «палач и вампир»? Впрочем, никакого сочувствия к подсудимому Гарин не испытывал. В последнее время он едва ли был способен переживать за что-либо, кроме собственной судьбы. Единственное, что Гарина волновало, – человек в окружении конвойных возмутительно не соответствовал нужному образу. На фотоснимке «враг революции» мог получиться таким же жалким и потерянным, как в жизни. Тогда в редакции будут недовольны Гариным и, чего доброго, усмотрят в его снимках сознательный подрыв «идеологической борьбы».
Уже на пороге подсудимого со всех сторон окружили люди с фотографическими аппаратами, и Гарин шагнул туда же, бережно держа перед собой драгоценный «Кодак». Единственный отцов подарок, сохранившийся у Гарина после бегства через пол-России. Лучше бы, конечно, за границу, но взбалмошная и непрактичная мать хотела в Ново-Николаевск[4] к родне, рассудив, что чем дальше от столицы – тем спокойнее (как она ошибалась!). Переполненные вагоны, выматывающие душу пересадки, и однажды пришлось заночевать прямо в вавилонской толчее вокзала, где у Гарина украли чемодан с бельем, а у матери саквояж, куда она додумалась сложить драгоценности (а ведь Гарин говорил ей, что всё, всё надо надевать на себя!), и мать тогда так надрывно кричала, озираясь, а тем временем какой-то страшный мужик с дикими глазами потащил за собой в толпу пятнадцатилетнюю сестру Лизу и получил за то пинков вовсе не от растерявшегося Гарина, совсем не умевшего бить людей, а внезапно – от подоспевших на помощь красноармейцев, которых мать боялась пуще самого черта. Много чего было потеряно или украдено, но «Кодак» уцелел. После приезда в Ново-Николаевск мать все порывалась продать «бесполезную дорогую игрушку», но в конечном счете именно фотоаппарат, запас фотопленки и умение Гарина со всем этим обращаться спасли всю семью от голода.
Ах, если бы он только раньше догадался, что его интерес к фотографии можно обратить в заработок!..
Сразу по приезде в Ново-Николаевск выяснилось, что особняк материной родни реквизировали – сколько вдруг появилось новых организаций, комитетов, клубов, и каждый надо было разместить непременно в чьем-то особняке. Бездетной вдовой тетке, а с ней – матери, Гарину и сестре пришлось ютиться в крошечном флигеле, и мать с теткой бесконечно сетовали по этому поводу, тратя на ненависть к новому режиму все силы, которые следовало бы пустить на добывание куска хлеба, потому что немногие оставшиеся семейные драгоценности в конце концов оказались проданы. Сам Гарин к большевикам не испытывал ничего. Способность давать хоть какую-то оценку происходящему совершенно атрофировалась у него после того, как осенью восемнадцатого года убили отца – причем так глупо, по ошибке… Отца застрелили, приняв за брата-эсера. И теперь Гарин просто плыл по течению жизни, потерявшей всякое направление, где не было больше ни добра, ни зла, ни бога, ни черта, лишь огромное человеческое море, в котором уже который год подряд бушевала невиданная буря. В идейное противостояние Гарин не особо вникал, оно казалось слишком умозрительным по сравнению с тем, что расстрелами занимались все – и белые, и красные. Отсутствие у Гарина «четкой позиции» весьма раздражало Митю, другого теткиного племянника: он с семнадцатого года подвизался у большевиков, даром что дворянских кровей, впрочем, именно его фигура служила какой-никакой гарантией, что семью Гарина большевики не тронут. Именно Митя не раз толковал Гарину, что «революция была неизбежна», потому что «Россию погубила корыстная власть, не считавшаяся с народом». Гарин безразлично кивал. Причины, почему его жизнь потеряла всякий осмысленный распорядок и разумную направленность – в год революции Гарин как раз собирался поступать в университет – и превратилась в тошнотворную кашу из сиюминутных забот и тяжкой тревоги, его совершенно не интересовали, потому что на день сегодняшний повлиять никак не могли. А в сегодняшнем дне надо было для начала что-то есть и покупать микстуры для снова начавшей кашлять Лизы (нежной, робкой Лизы, за дальнейшую судьбу которой Гарин и мать так боялись)…
В общем, поначалу Гарин промышлял «переводами». Нет, речь шла вовсе не о переводах с немецкого или французского – в сибирском Ново-Николаевске иностранные языки ни за каким бесом никому не сдались. «Переводами» называлась возможность заработать на краюху хлеба, записывая письма или телеграммы для неграмотных, приходящих на почту. Но, опять же, Ново-Николаевск – не Петроград и не Москва, письма тут писали не так чтобы часто. В придачу грянула эпидемия тифа и холеры, и желающих ходить на почту, за редким исключением, не стало совсем; жители старались лишний раз носа из дому не казать. По улицам ездили труповозки, город стремительно вымирал. Как пережили эпидемию – Гарин помнил плохо. Постоянно хотелось есть, именно тогда семья продала самое последнее, что еще можно было продать, включая почти всю мебель из флигеля. Митя помогал, но редко и неохотно – настаивал, что Гарин, его мать и даже Лиза вполне могут влиться в ряды трудящихся и не сидеть нахлебниками.