Страница 71 из 132
После эпидемии найти работу стало еще сложнее. Мать, с проклятьями переступив через свои принципы, пошла устраиваться посудомойкой, но не продержалась и дня. Лиза стала совсем прозрачной и слабой настолько, что не могла выйти на улицу, а с нею и тетка, которую скрутил радикулит. Гарин судорожно искал любую возможность достать деньги. В городе расцвели дичайшие суеверия – вроде самозваных лекарей, которые лечили больные зубы, постукивая по ним специальным молоточком и тем самым «изгоняя из зубов червей», причем мерзавцы не стеснялись брать за эту глупость солидную плату. Или гадатели, которые, ловко выведав настроения попавшего в их сети гражданина, предсказывали либо когда во всем мире случится рабоче-крестьянская революция и все станут равными и сказочно богатыми, либо когда на престол вернется царь и наведет порядок (притом что царь был уже почитай что три года как мертв), либо по старинке немудрено пророчили второе пришествие. Были еще натуральные сумасшедшие, которые шатались по городу с лопатами и разрывали дворы усадеб в поисках трупа какого-то царского министра – мол, если его перезахоронить по-божески, под крестом, то в Ново-Николаевске наконец-то закончится голод.
И вот в этакой-то дурнотной атмосфере летом нынешнего, двадцать первого, года Гарин шел на рынок с пустыми карманами, весь аж звенящий от голода, в надежде, что, может, кто-нибудь поставит его хоть мешки грузить (если, конечно, у Гарина достанет на то последних сил) и даст хоть немного хлеба. На рынке с ним заговорил приятный, хорошо одетый господин, узнал, что Гарин из Петрограда, ахал и сочувствовал. У господина было грассирующее петербургское произношение, такое уютное и располагающее, в точности как у отца. Дальше была чайная, где Гарина приветливо встретили двое тоже очень приятных знакомцев грассирующего – все явно «господа», не «товарищи». Гарина угостили пирожками и папиросой, от которой в голове стало будто бы дымно и совсем пьяно, и оттого Гарин не обратил внимания на бегающие глаза «господ», и что одежда у них явно была с чужого плеча, и что хорошо говорить умел только тот, первый. Новые знакомцы пообещали дать Гарину денег, если тот даст что-нибудь в залог и к осени вернет с процентами. И Гарин достал из потайного кармана единственное, что, кроме «Кодака», осталось ему от отца, – золотой перстень-печатку. Это был залог. С какими процентами полагалось вернуть долг – Гарин тогда не очень-то разобрал. Он спешил пригласить врача Лизе, купить ей микстуры, а себе и матери – новые ботинки на замену вконец развалившимся.
Во что его угораздило вляпаться, Гарин понял лишь через несколько дней, когда на том же рынке, сытый и почти счастливый, услышал историю о том, что в Ново-Николаевск вернулась печально знаменитая в здешних местах троица процентщиков, «три Бэ» – Лейба Баграш, Юзек Бжевский и Васька Бугров: Баграш выискивает наивных граждан и заговаривает им зубы, Бугров ведет за ними слежку, а Бжевский, если что, отрезает пальцы тем, кто не вернул долг в указанный срок или вернул не сполна. Гарин почувствовал себя так, будто его изнутри кипятком ошпарили. Он с трудом дошел до дома, от услышанного мутило.
Тем вечером мать снова почему-то завела разговор о продаже фотоаппарата, а заглянувший проведать их Митя полюбопытствовал, что за аппарат и умеет ли кто-нибудь им снимать. Гарин ни о чем не мог думать, кроме как о долге и о том, сколько же процентов ему назначили, а еще об отрезанных пальцах, но все-таки ответил, что он, будучи гимназистом, снимал, причем весьма недурно, и вообще серьезно изучал фотографическое дело, пока «все это» не началось. И вот тут-то Митя предложил Гарину работу фотографом в солидной, растущей и крепнущей ежедневной газете «Советская Сибирь», редакция которой как раз недавно переехала в Ново-Николаевск из Омска и очень нуждалась в фотографах, особенно если у тех имелся собственный аппарат и нужные материалы – все это было в дефиците. Мол, сначала Гарина возьмут на испытательный срок, и если он будет справляться, то зачислят в штат.
Мысленно Гарин проклял себя за то, что не рассказал Мите о «Кодаке» раньше.
И вот теперь он начал работать в газете, и все было бы прекрасно, если бы не треклятая необходимость отдать деньги следившему за ним Бугрову, в конце каждой недели возникавшему у дома, точно призрак, и напоминавшему об общей сумме с учетом процентов – цифра выходила страшная, в редакции столько не платили.
Сколько себя Гарин помнил, он всегда боялся причинять боль. Даже учась в гимназии, он ни разу не сумел ударить никого из задиравших его однокашников. Однако теперь ему порой являлась фантазия о том, как он, вернее кто-то на его месте, режет гнусную троицу процентщиков как свиней, притом что Гарин до дурноты не переносил вида крови. Каждую ночь теперь ему снилось, как он ведет троицу в какой-то сумрачный переулок, и там по очереди вонзает каждому в горло нож, и переулок затапливает море темной крови…
Разумеется, в реальности это было неосуществимо, хотя бы потому, что Гарин никогда бы не осмелился поднять на кого-то нож, даже если бы фантастическим образом представилась такая возможность.
И, просыпаясь, Гарин всякий раз чувствовал себя таким никчемным и слабым, что едва находил в себе силы подняться с кровати, и мысленно просил кого-то – некую запредельную пустоту, потому что после убийства отца ни в какого Бога он не верил, – просил о силе и удаче, хотя бы на то, чтобы заработать и отдать процентщикам нужную сумму к концу сентября, ведь месяц он уже просрочил и прибавлявшиеся каждый день проценты ощущались как невидимая веревка, что все туже затягивалась на горле. А иногда он – отчасти понарошку, из жалости к себе, а отчасти почти всерьез – просил ту же пустоту, чтобы его жизнь как-нибудь тихо и безболезненно оборвалась во сне, потому что не для такой жизни он оканчивал лучшую петроградскую гимназию, зубрил языки, учился фотографировать – не для прозябания в проклятом Ново-Николаевске, и почему только ему не удалось уговорить мать уехать за границу?
И в такие минуты ему порой чудилось, будто огромная пустота на месте вымышленного христианского Бога усмехается в ответ.