Пепельная тетрадь

«Интересно, что будет с упырем, напившимся крови алкаша, хряпнувшего какой-нибудь там „тормозухи“ или „табуретовки“?» – невольно подумалось ему. Проверять, естественно, не хотелось. Но стоило отойти подальше, как голод и боль навалились с новой силой, ноги перестали держать, и Володя едва добрел до крыльца соседнего дома. Сел на ступени. Сумерки приняли его в свои прохладные объятья, воцарились в сознании, шепча о крови, и не было уже никаких сил противиться этому шепоту, вездесущему, как шелест листвы. За спиной из приоткрытых окон доносилось звяканье посуды, обрывки радио- и телепередач, отзвуки чьего-то бурного семейного скандала. «Вырастили неблагодарную тварь!» – вопили в два голоса. «Аборт надо было делать!» – верещали в ответ. «Вот ты и достукаешься до аборта, шалава малолетняя!» – «Это моя забота! Уйду от вас, пошли вы в жопу!» – «Иди-иди, в канаве найдут!..» Где-то наверху грохнула дверь. Послышались торопливые шаги по скрипучей деревянной лестнице. На крыльцо выскочила взъерошенная девчонка – неуклюже сидящие джинсы, майка, неумелый макияж до ушей – и плюхнулась рядом с Володей. Покосилась:

– Сиги есть?

– Не курю.

– Спортсмен, что ли?

– Вроде того. Бегаю и бегаю.

– От кого, от ментов? Утюжишь, что ли?

– Я не спекулянт, – вымученно усмехнулся Володя. Рубашка на спине присохла к ране, боль по-прежнему терзала внутренности, а от запаха юного тела в голове окончательно помутилось. Володя немного отодвинулся, насколько позволяли узкие ступени.

– А кто? – Девчонка внимательно посмотрела на него.

– Не поверишь. – Володя неохотно встретил ее взгляд. – Я упырь. Настоящий. Иди домой, пока не укусил.

– Гонишь. – Девчонка неуверенно улыбнулась и принялась завороженно его рассматривать. – Знаешь, ты очень красивый. Не похож на упыря. А вот на вампира – очень даже.

Володя не удержался от цитаты из томика классики, которой до тошноты обчитался за время обращения:

– «Вампир, вампир… Это все равно что если бы мы, русские, говорили вместо привидения – фантом или ревенант». Марш уже домой.

– А ты вот укуси. – Девчонка улыбнулась шире. – Я не против.

Володя замер. Подсвеченные алым заревом сумерки затмевали все его мысли. Но это чувство было совсем не похоже на тот алый взрыв, что вдребезги разносил все его существо, когда он кидался на своих жертв после очередного периода голодного воздержания. У тех людей, даже многажды покусанных, многажды отравленных, в глазах плескался ужас, что будил самые донные, самые черные инстинкты его хищнической сути. А в глазах девчонки светилось лишь доверчивое любопытство.

Когда Володя склонился к ней, она не отдернулась, не побежала. И даже не вздрогнула, когда острейшие, как хирургический скальпель, чуть выступающие клыки коснулись ее кожи – таящей еще почти детский аромат, смешанный с дешевыми духами и привкусом подросткового пота – без единой слишком резкой ноты, без малейшего запаха испуга. А затем нахлынул вкус крови, свежайшей, без переизбытка кортизола, пока еще почти без токсинов. И сумерки кругом, переходящие в ночную тьму, окрасились в багровые тона.

Это оказалось очень бережно, почти не травматично. Все равно как заняться любовью, а не изнасиловать. Именно такое сравнение пришло Володе на ум, когда он поднял голову и увидел перед собой живую девчонку, оцепенело уставившуюся во тьму, одурманенную всей той отравой, которая содержалась в его слюне, – но невредимую, если не считать небольших, быстро подсыхающих надрезов на коже повыше ключицы. И если не считать того, что слабоумие в старости девчонке теперь было гарантировано. Разумеется, при условии, что бесстрашная девчонка до нее доживет.

– Спасибо, – беззвучно сказал Володя, зная, что девчонка его сейчас все равно не услышит. Через час, возможно, ее пойдут искать оскорбленные, но обеспокоенные родители, а с нее спадет морок от укуса, и она никогда не вспомнит про Володю, не узнает его, встретив на улице. А он был ей бесконечно признателен – даже не за несколько глотков крови, хотя и за них тоже: боль внутри утихала, силы стремительно возвращались. Признателен Володя был прежде всего за открывшуюся ему, такую важную для него сейчас, истину. Ту самую, что так и не удосужились донести ему Воронцовы.

Доверие – оно спасает человека. Во всяком случае, при упырином укусе точно.

Ночь перевалила за середину, когда Володя наконец добрался до заводского общежития. Шел пешком, быстрым ровным шагом. По пути нашел колонку, отстирал от крови, насколько смог, пиджак и рубашку. Раны уже почти затянулись – и та, что от железной линейки, и даже страшная слепая рана от милицейского выстрела – когда он опасливо ощупал спину, на ладонь ему упала металлическая капля, в которой он, слегка опешив, не сразу признал пулю от макарова.

Общежитие было тихим и темным. На крыльцо Володя, конечно, подниматься не стал – опасливо посмотрел на него из кустов заросшего скверика, обогнул здание с глухого торца и оказался под рядами давно погасших окон, смотревших на вытоптанную лужайку с перекладинами для выбивания ковров, на заводской забор, на корпуса за ним. Фонарей тут не было, но над головой бриллиантовым ковром расстилался Млечный Путь, видный даже отсюда, поблизости от круглосуточных заводских дымов, – в августе так ярко сияют звезды, а Володя теперь различал их куда лучше прежнего. Он с тоской посмотрел на небо, затем – на Наташкино окно на втором этаже: приоткрытое, под раму подоткнута книга. А силикатный кирпич под окном сплошь покрывали выщербины и трещины, почти до самой земли.

– Ну что, Влад Воронцов, с ранением ты у нас справился, – пробормотал под нос Володя. – С задачей «получить дозу, но не убить» тоже. Покажи, что ты еще умеешь.

Подошел к стене, вцепился пальцами в выщербины в кирпичах. И довольно легко подтянулся на руках, упираясь ногами в стену. Главное, чтобы в окно первого этажа сейчас никого не угораздило выглянуть.

Наташка спала, и ее сон не потревожил легкий скрип открываемой пошире рамы. Володя подоткнул книгу обратно и обернулся. Знакомая комната – за годы ничего не изменилось в обстановке, тот же минимум мебели, разве что на тумбочке появился телевизор. Раньше Наташка предпочитала книги. И лицо ее, нежно белеющее в темноте, подобно лунному отсвету, тоже не изменилось… почти. Стало как-то суше: резче – скулы, тоньше и бледнее – губы. Словно Наташка дала себе зарок никогда больше ни с кем не целоваться.