Страница 128 из 132
Володя лишь поднажал, насколько это было вообще возможно в путанице ветвей, где на каждом шагу ноги застревали, будто в капкане. И сразу позади грохнул выстрел. Стрелял милиционер хорошо: в спину ударило так, что Володю швырнуло вперед. Боль пришла на удивление не сразу, но оказалась такой жгучей, такой всеохватной, что хотелось свернуться калачиком и замереть, съежиться в точку, в ничто. И был миг, когда Володя почти готов был сдаться. Лежать, корчиться от сверлящей боли, дожидаться тех, кто пришел – мстить, судить, казнить его? Доставить Воронцову? Но вместе с болью пришла и злость: черт побери, да должен же быть толк от его проклятого бессмертия! Злость прямо-таки подбросила Володю. Ноги вновь принялись отрываться от земли – быстрее, еще быстрее. Он бежал к кирпичным стенам недостроя. Боль не уменьшилась, но словно отступила на дальний план. Из-за угла здания, прямо впереди, выскочил еще один милиционер, и Володя, недолго думая, махнул прямо в пустое окно. Упал на обломки кирпичей, при этом в легких что-то устрашающе булькнуло и захрипело, а спину и внутренности залило новой волной кипящей боли. Оказалось, боль, даже самую страшную, можно было терпеть. И Володя бежал дальше.
Больше часа он петлял между промзонами, складами, притулившимися возле них огородами под линиями электропередач, прежде чем ему удалось наконец оторваться от погони. Следовало признать: человек Володя Ивашин наверняка умер бы либо от болевого шока, либо от внутреннего кровотечения еще там, у реки. Ранение было серьезным. Пуля застряла где-то во внутренностях, что теперь спекались на огне чудовищной боли. Костюм на спине и боку пропитался кровью, в легких по-прежнему что-то хрипело, но Володя мог передвигаться, причем весьма быстро, хотя никакой природной анестезии в его таком живучем теле, увы, не предусматривалось и все приходилось делать на чистейшей и яростной силе воли. Солнце погружалось в сизую хмарь и мглистый багрянец заводских дымов на горизонте, когда Володя уже на последнем дыхании забежал в недостроенный цех и там наконец опустился на бетонный пол – рухнул на колени, затем лег плашмя. Лежал, слушал, мучительно ожидая шелеста шагов по сухой траве, но никто уже не гнался за ним. Лишь звенели кузнечики за бетонными стенами – будто работали крошечные бензопилы. «Мне надо к Наташке», – эта мысль тикала в пустой голове как часы, но сил подняться уже не было. Жизненные силы были той красной жидкостью, которой из его тела сегодня вытекло слишком много. И которая теперь была ему нужна – очень нужна, – чтобы поскорее подняться и идти дальше. Володя облизнул сухие губы. Тягучая слюна во рту отдавала кровью.
Кровь. Единожды возникнув, эта мысль уже не оставляла. Ему очень нужна кровь. Чтобы скорее исцелиться, чтобы скорее бежать дальше, чтобы оказаться возле Наташки раньше, чем до нее доберется кто-то из Воронцовых или их свиты.
Володя с трудом поднялся на четвереньки, снова облизнув губы. Кровь.
«Раненые, они особенно кровушки человечьей хотят…»
Голос деда прозвучал будто совсем рядом, даже почудился затхлый телесный стариковский запах. Володя мысленно цеплялся за этот голос, за это почти вещественное воспоминание, как утопающий за хлипкий обломок потерпевшего крушение корабля. Пусть у него теперь жаждущее крови упыриное тело, но он – человек. Он не сдастся голоду, иначе – зачем всё? Мертвые дед и бабушка. Навсегда лишившаяся разума и воли мать. Наташка…
«Нет. Идите вы все к черту, Наташку не отдам!!!»
Володя приподнялся, опираясь на руки, посидел на пыльном полу, хрипло дыша. Если он потерпит какое-то время, его тело понемногу восстановится само. Обойдется и без…
Крови.
Володя встал на ноги, цепляясь за бетонную колонну. Солнце утонуло за горизонтом, из бурьяна и кустов в полный рост поднялись сумерки, в них что-то стрекотало и попискивало, и что-то неслышно охотилось – возле дальних кустов тенью промелькнула серая кошка. А за кустами зажглись золотым теплом человеческого жилья окна двухэтажных домов барачного типа – здесь, возле заводов, еще полно осталось этих неказистых, когда-то наспех возведенных строений. Глядя на окна, Володя вновь быстро облизнул губы. Ему некогда ждать, пока его терзаемое голодом тело медленно придет в норму – на это, возможно, потребуются целые сутки. Ради Наташки разве он не должен ускорить этот процесс…
Кровью.
Пошатываясь, Володя вышел на грунтовую дорогу, ведущую к домам. Сумерки остро пахли нагретыми за день полынными зарослями и понемногу насыщались бодрящей прохладой зелени, тянущей соки из земли. Сумерки придавали миру филигранную четкость и сдержанность красок. Сумерки неслышно звенели первыми звездами, проклюнувшимися в высоком чистом небе. Сумерки тонко отдавали кровью: кошка возвращалась к крайнему дому, неся в зубах пойманную мышь.
К этому же дому медленно направился Володя, и бешеное противостояние между собой и собою же терзало его изнутри немногим меньше, чем боль от пулевого ранения. «Остановись – Но мне нужно – Поворачивай назад – У меня есть оправдание – Для убийства нет оправдания – Я не собираюсь убивать, я постараюсь не убить – Это все равно будет убийство, даже если не сразу – Но Наташка, ты должен ее защитить – Да заткнись!..»
А дальше не осталось никаких мыслей, лишь неслышный внутренний вой, в котором было все – и дикая боль, и страх за Наташку, и ненависть, но больше всего было голода. Бесконечного, как космос, голода.
На скамейке возле крыльца сидел сильно пьяный мужичок, весь совершенно сизый, невесть какой дряни нализавшийся: в условиях дефицита спиртного алкоголики умудрялись пить одеколон «Тройной» и лосьон «Огуречный», настойку от кашля, денатурат, тормозную жидкость, гидролизный спирт и клей «БФ», который изобретательно очищали от смолы, оставляя в употребление спиртовую основу. Мужичок уставился на Володю мутными глазами. От него за пару метров разило больным, напрочь отравленным телом и почему-то женским парфюмом.
– Дербалызнем? – Алконавт достал из матерчатой сумки какой-то пузырек и поболтал перед Володей. «Розовая вода» – было написано на этикетке.
– Изысканно, – пробормотал Володя. – Благодарю, но это ты давай без меня.