Страница 102 из 132
«Выкл» – и он почти не осознает, как уже в одной машине с невестой… женой! ездит по городу, чтобы по традиции возложить цветы у памятников – запомнилось только, как (вкл!) раскладывали гвоздики у Вечного огня: траурные, кровавые гвоздики. Этих цветов Володе всучили такую охапку, что они чуть ли не на ушах у него висели, и он сам себе напоминал какое-то жертвенное животное, вышагивая следом за Сабиной, аккуратно выкладывающей гвоздики на красный гранит.
Ресторан Воронцовы заказали, разумеется, самый роскошный, в котором Володя прежде не бывал ни разу, лишь слышал о его заоблачных ценах. Зеркальные лифты, десятый этаж, панорамные окна, люстры-водопады и снежно-мягкие скатерти, заглушающие звон посуды. Сиволапая дальняя родня по матери, пришибленная такой роскошью, скучилась в дальнем конце длинного стола, путалась в прихотливо разложенных столовых приборах и переговаривалась сдавленно, будто на поминках. Но вскоре официанты разлили вино – здесь сухой закон, лютующий по всему Союзу, явно не действовал, – затем появилась водка, и родственнички взбодрились. Кто-то полез к оркестру в углу зала, чтобы вместо классических вальсов тот исполнил мотив «Миллион алых роз», кто-то кричал «Горько!». Володя совершенно не помнил, как и когда поцеловал Сабину в первый раз. Запомнилось только, что губы у нее были сухие и прохладные – и что фоном жестокая память подсунула, как он впервые поцеловал Наташку: поцелуй как крепкий ликер, летящее чувство невесомости.
В отличие от первого поцелуя невесты, в память врезалось то, какой странный ритуал принятия в свои ряды провели воронцовские родственники. Они мало ели и почти не пили, даже за праздничным столом вели свои заумные беседы, игнорируя нетрезвые выкрики с дальнего края стола, танцевали по-старомодному сдержанно – а затем вдруг стали по очереди подходить к Володе: мужчины жали ему руку, женщины просто касались предплечья, и каждый пристально смотрел ему в глаза, будто бессловесно спрашивал о чем-то. Эта длительная процедура так подействовала Володе на нервы, что по ее окончании он тихо смылся в туалет и долго плескал в лицо холодной водой. Затем посмотрел на себя в зеркало: влажные волосы всклокочены, взгляд ошалелый, галстук-бабочка откровенно пошлый. Не жених, а смазливый актер в роли жениха.
– Ну, здравствуй, Влад Воронцов, – сказал Володя отражению, и то диковато ухмыльнулось в ответ.
Уже затемно долго ехали куда-то. В какой-то миг Володя понял, что из всего кортежа осталась одна машина и в ней, кроме водителя, только он да Сабина, до неживой серости бледная, нервно комкающая подол платья. В окна ломилась чернота. Колонки магнитолы тихо тянули хрипловатым голосом Владимира Кузьмина: «Моя любовь – нежданная печаль… путь несказанных грез…» – эта меланхоличная песня почему-то всякий раз вызывала у Володи тягостное, тревожное чувство. «И все, о чем так долго я мечтал… нечаянно сбылось». Дальний свет фар освещал широкую пустую дорогу с разделительной полосой лохматой травы. Боковые окна будто готовы были пойти трещинами от напирающей тьмы – и тогда в салон, чудилось, ворвется безвоздушное космическое пространство. Володя обернулся назад – там тоже было темно.
– Куда мы едем?
Сабина испуганно вскинула глаза – должно быть, вопрос прозвучал слишком резко.
– На нашу дачу.
И слово «наша» – не «моя», не «отцовская», а «наша»! – почти успокоило Володю. На дачу так на дачу. Странно, что не в новую квартиру, – хотя, может, там что-то не готово? Ладно, куда угодно, лишь бы, с невестой-то, не домой к свихнувшемуся от старости деду.
– А остальные где?
– А им-то зачем? – нервно усмехнулась Сабина, и Володя почувствовал себя недоумком. Как минимум на ближайшую ночь целый дом будет в их распоряжении, а он тут, понимаете ли, крутится, как шестилетка, потерявший мамку из виду, тьфу…
Автомобиль свернул с шоссе. Впереди, разбуженные светом фар, оторопелыми призраками поднимались высоченные деревья. Затем в черном кружеве берез показался одинокий фонарь. Он освещал ворота какой-то скучной постройки – скотобойни, вспомнил Володя. Затем фонарей стало больше: деревня, дачи. Воронцовский дом освещался ярким холодным светом, на листве в саду всюду лежали блики, будто брызги цинковых белил. Сабина достала из кукольной своей сумочки ключи, отперла калитку – а водитель тем временем уже уехал, оставив Володю с невестой (женой!) на самом дне колодезно-холоднющей загородной ночи, тишину которой изредка пронизывали трели ночных кузнечиков (больших зеленых тварей, которыми Володя в детстве обожал пугать девчонок), да доносилось из леса насмешливое уханье какой-то птицы.
Володя, в мареве полнейшего одурения от минувшего дня, только сейчас сообразил, что, пожалуй, ему полагается нести невесту на руках. Но так и шел следом за Сабиной до двери дома, почему-то опять вспомнив про старика, жившего в цокольном этаже. Конечно же, старика бы тут не оставили одного. И, конечно же, тот старик давно мертв, ведь нигде (кроме как во сне) Володя его больше не видел.
«У… хо… ди… Уходи…»
Дом был набит тишиной под самую крышу – той наглой, жирной тишиной, от которой горожанин начинает слышать стук своего сердца и свое дыхание. Володя невольно ловил каждый скрип половицы, каждый шорох невестиного платья. Он все больше нервничал. Надо было все-таки как следует выпить там, в ресторане. Да что выпить – нажраться до свинячьего визга. Так, чтобы напрочь отключился инженерский мозг, эта чертова машина, устроенная слишком сложно, сложнее, чем у многих других людей. Чтобы остались только унаследованные от животных инстинкты.
Сабина включила свет в спальне и обернулась в сияюще-золотом ореоле. Лицо ее под пенными валами пышной фаты было очень испуганным. И Володя отчетливо понял, что ну совсем не хочет проделывать вот это все, что полагается дальше, с ней, с папиной дочкой, со странноватой чужой девчонкой, у которой такие сухие и прохладные губы (с приложением к будущей блистательной карьере, да, Володенька?). И не только не хочет – но и постыдно не может. Тело на свой манер явственно посылало его (вместе со свежеиспеченным выгодным браком) к черту. Тело просто хотело спать.