Отдай мужа сестре

Глава 81

Надежда

Когда Диляра сказала, что мать исчезла и оставила записку, я не испугалась сразу.

Сначала — злость.

Чистая, ясная, ледяная.

Потому что это было в её духе до такой степени, что даже становилось почти пошло. Если теряешь власть — инсценируй катастрофу. Если тебя перестали слушать — заставь бояться. Если дочь больше не падает на колени от слова “мама” — сделай так, чтобы ей потом всю жизнь снился твой силуэт у края пропасти.

— Что написано в записке? — спросила я, пока Артём уже доставал ключи от машины.

Диляра выдохнула в трубку.

— Дословно не знаю. Что-то про “никому не нужна”, “так жить не могу”, “пусть Надя теперь будет счастлива”. Короче, всё как по учебнику манипулятора с драматическим уклоном.

Я прикрыла глаза.

Да.

Именно так.

Не “я ухожу, мне нужно побыть одной”.

Не “не ищите меня”.

Обязательно с уколом.

Обязательно с виной.

Обязательно с моим именем внутри.

— Мы едем, — сказала я и сбросила.

Артём уже держал для меня дверь.

В лифте мы оба молчали.

Потому что знали: сейчас очень важно, чтобы я не начала думать привычным способом. Не “это из-за меня”, не “я довела”, не “нужно спасать”, не “если с ней что-то случится”. Все эти дорожки в моей голове были проложены годами. И именно сейчас они опаснее всего.

В машине он наконец сказал:

— Слушайте внимательно.

— Да.

— Если это реальная попытка причинить себе вред — действуем по алгоритму: полиция, скорая, поиск. Если это демонстративное исчезновение с обвинительным оттенком — всё равно тот же алгоритм. Но без вашей личной истерики и чувства вины. Поняли?

— Да.

— Повтори.

Я даже не обиделась на этот тон.

— Если это реальная попытка — вызываем тех, кто обязан искать. Если это спектакль — всё равно не я должна его разворачивать руками.

— Хорошо.

Я смотрела в чёрное окно машины, по которому всё ещё сбегали остатки дождя, и чувствовала, как внутри растёт не паника.

Ненависть.

Не к матери даже.

К самому механизму.

К тому, как она снова и снова пыталась сделать мою жизнь залогом собственной драматической важности.

— Артём.

— Да?

— Если она сейчас жива, сидит где-нибудь у какой-нибудь тётки Вали и ждёт, пока я сорвусь, я её, кажется, действительно возненавижу.

Он помолчал.

— Не страшно.

— Что?

— Возненавидеть. Иногда это просто поздняя форма правды.

Я повернулась к нему.

В салоне было темно, только приборная панель подсвечивала его лицо снизу. И от этого он казался ещё жёстче, ещё собраннее.

— Вы иногда говорите вещи, после которых хочется или поцеловать вас, или ударить.

— Вы уже выбирали первый вариант.

Я выдохнула почти со смехом.

Господи.

Даже сейчас.

Даже в эту ночь.

Он умудрялся возвращать меня не только в разум, но и в жизнь.

И именно это удержало меня от падения, когда мы въехали в посёлок и увидели у дома родителей свет, машины и фигуру отца на крыльце.

---