Страница 2 из 107
Хотя нет. Наверное, что-то я уже знала. Не головой — кожей. Тем древним женским чувством, которое сначала шепчет из темноты, а ты отмахиваешься от него, потому что правда слишком мерзкая, чтобы смотреть ей в лицо.
Мы прошли к столу. Гости уже расселись, но для нас оставили места ближе к середине. Разумеется, рядом с матерью и Ксюшей. Чтобы всё было под контролем. Чтобы семейная композиция выглядела правильно.
Я села, чувствуя, как в висках начинает стучать. На столе теснились блюда — оливье, крабовый, селёдка под шубой, запечённая курица, помидоры, огурцы, мясо, пирожки. Всё это пахло детством, праздником и тошнотворной обязанностью быть благодарной.
— Надя, салат себе положи, — сказала мама тем тоном, которым обычно говорят маленьким детям или слабоумным. — А то сидишь как неродная.
Я молча взяла ложку.
— Как работа? — спросила какая-то тётя Валя с края стола.
— Нормально.
— Всё работаешь? — с фальшивым сочувствием вздохнула другая. — Беречь себя тоже надо. Женщине нельзя всё время в напряге.
Я знала, куда это всё течёт. Эти разговоры никогда не бывают просто разговорами. Они всегда стекают в одно и то же болото: возраст, дети, женская судьба, «главное не карьера».
Я улыбнулась уголком рта.
— Постараюсь учесть.
— Наденька у нас сильная, — тут же вставила мама с гордостью, в которой я с детства слышала привкус эксплуатации. — Всё сама. И работа, и дом, и вообще.
Перевод был прост: вот на ком можно ехать дальше.
Ксюша сидела напротив и ковыряла вилкой кусочек помидора так, будто у неё был романтический ужин, а не семейное застолье. В нужный момент она тяжело вздохнула.
— А я вот, наверное, всё-таки не вернусь в институт.
Мама мгновенно повернулась к ней, как подсолнух к солнцу.
— И не надо, если душа не лежит.
Я медленно подняла глаза.
Началось.
— Мне кажется, — продолжила Ксюша и картинно убрала волосы за плечо, — нельзя насиловать себя тем, что не твоё. Я сейчас пытаюсь понять, кто я, куда мне идти, что я вообще хочу не по чужой указке, а по сердцу.
По сердцу.
За её обучение я до сих пор выплачивала кредит.
Потому что два года назад мама плакала на кухне и говорила: «Ты же понимаешь, ей надо дать шанс. У тебя работа, тебе одобрят. Это временно».
Временно длится уже третий год.
Я аккуратно положила вилку.
— То есть учёбу ты всё-таки окончательно бросаешь?
Ксюша надула губы.
— Надя, ну зачем так жёстко? Не бросаю. Я ищу себя.
— За мой счёт, — сказала я.
За столом повисла тишина. Не полная, конечно — где-то на соседнем конце стола кто-то продолжал жевать, кто-то кашлянул, где-то звякнул бокал. Но в нашем круге воздух натянулся мгновенно, как проволока.
Мама первой изобразила возмущение.
— Надя, ну что ты начинаешь в такой день?
— В какой такой? — Я посмотрела на неё. — В день, когда снова удобно сделать вид, что ничего не происходит?
— Господи, — Ксюша закатила глаза. — Я же сказала, что мне жаль.
— Тебе жаль? — Я даже не повысила голос, и от этого он прозвучал только холоднее. — Правда? А кредит за твою учёбу тоже мне жаль платить? Или это тоже часть моего духовного роста?
— Ну зачем ты так? — вмешался отец, как всегда ровно настолько, чтобы не решить проблему, а пригладить поверхность. — Потом обсудите.
— Нет, пап, не потом. Почему потом? Почему всё всегда потом, когда речь обо мне? Почему я должна сначала платить, потом молчать, потом понимать, потом входить в положение?
— Потому что ты старшая, — с усталым раздражением выдохнула мама, будто объясняла очевидное. — И должна быть мудрее.
Вот оно.
Старая семейная молитва.
Я старшая. Я должна. Я обязана. Я потерплю. Я вывезу.
Ксюша опустила глаза, изобразив кротость.
— Надь, ну прости меня, если тебе тяжело.
Если.
Я посмотрела на неё в упор. Она подняла ресницы, и в её взгляде на мгновение мелькнуло настоящее — острое, довольное, злое.
Она била не наугад. Она целилась.
— Знаю, тебе и так тяжело, — тихо сказала она, почти нежно. — Из-за того, что ты не можешь родить.
У меня внутри всё заледенело.
Не сжалось. Не оборвалось.
Именно заледенело.
Как будто кто-то разом вылил мне под кожу ведро ледяной воды, и я мгновенно перестала чувствовать руки.
За столом стало так тихо, что я услышала, как где-то на участке орёт ребёнок и лает соседская собака.
Ксюша чуть прищурилась. Она поняла, что попала. Точно. В мясо. В кость. В самое нутро.
— Деньги на новое ЭКО нужны, да? — добавила она с тем же невинным лицом. — Поэтому ты такая нервная?
Я перевела взгляд на Дмитрия.
Наверное, в ту секунду я ещё надеялась.
На что — сама не знаю. Что он скажет: закрой рот. Что отодвинет тарелку. Что хотя бы посмотрит на меня так, чтобы я поняла — я не одна.
Но он отвёл глаза.
Просто отвёл глаза и продолжил есть свою селёдку под шубой. Медленно. Спокойно. Будто разговор шёл не обо мне. Не о нашем браке. Не о моих уколах, анализах, слезах в ванной, после которых я выходила к нему с сухим лицом. Не о тех ночах, когда я лежала рядом и смотрела в потолок, потому что боялась начать говорить — а вдруг он устанет от моей боли.
В ту секунду я поняла о своём муже что-то окончательное.
Некоторые мужчины не предают внезапно.
Они предают тебя каждый день понемногу — молчанием, равнодушием, уходом глаз, удобством. А потом просто наступает момент, когда предательство становится видимым.
— Дима, — сказала я очень тихо. — Ты ничего не хочешь сказать?
Он поднял голову, недовольно, будто я отвлекла его от важного дела.
— Надь, давай не сейчас.
Не сейчас.
Конечно.
Унизить меня — сейчас можно. Защитить — нет, это потом, не здесь, не так, не при людях, не в праздник, не в плохом настроении, не после еды, не до еды, не утром, не вечером. Никогда.
Я почувствовала, как губы у меня дрогнули, и сразу сжала зубы. Нет. Только не здесь. Только не при них.
Мама тяжело вздохнула, как мученица.
— Ну вот зачем ты опять накаляешь? Ксюша, конечно, ляпнула лишнее, но она же не со зла. Она у нас эмоциональная.
Я медленно повернула голову к матери.
— А я у вас кто?
Она даже не поняла вопроса.
Или сделала вид, что не поняла.
— Ты взрослая женщина, Надя. Тебе пора уже научиться не реагировать на всё так болезненно.
Я смотрела на неё и вдруг очень ясно увидела всю свою жизнь. Как под рентгеном.