Бездарный учитель

Опять же, я понадеялся, что на подготовку уйдет как минимум пара дней, и снова ошибся. Уже к обеду тракторы приволокли из села кучу странного железа. Мне пришлось оторваться от увлекательнейшего наблюдения за тем, как кран сноровисто укладывает бревна будущего сруба, и отправляться в место, где чистую воду нашего озерца начинала густо пятнать тина раскинувшегося дальше болота. Неподалеку как раз был выезд с нижней дороги на вал, так что проехали без проблем.

Теперь мне выпало наблюдать за не таким эстетическим, как укладка сруба, но все равно интересным зрелищем. Как пояснил Николай Николаевич, так и не всплывший серб привез с собой техническое решение извлечения тяжелых бревен из воды и сейчас его воплощали, так сказать, в металле. Вообще-то я понимаю напористость Мицкевича. Ему сейчас нужно принимать решение, как подстраивать предприятие, на котором трудится почти пять сотен рабочих и от которого зависит жизнь всего села, под новые реалии. Из-за всех этих мистических перемен у него осталось только три варианта, один из которых как бы не вариант вовсе — директору хватило впечатлений, чтобы не нарываться на конфликт с лешим. Покупной дуб выйдет дороговато, но придется идти на эти жертвы, если не выгорит затея с кикиморой. Так что директор очень хотел, чтобы она выгорела, поэтому торопился как мог.

Сварщики и плотники закончили работу как раз к нужному времени. Дети Дивии, как называл себя и своих бестелесных коллег Колыван, не любили солнца, а я ни за какие коврижки не попрусь на болото ночью. Так что, когда дневное светило склонилось к закату, мы с Никитой взошли на деревянный настил, накрывавший почти стимпанковскую конструкцию из шести больших железных баков. Получился эдакий плот — неказистый, не слишком обширный, но обладающий серьезной плавучестью, что лично меня очень радовало.

Увы, но матросить будем только мы вдвоем. Еще вчера я заметил, что сосновцы начали воспринимать Белого если не как чужака, то как кого-то, кто скорее со мной, чем с ними. Да и сам Никита явно испытывал похожие чувства. Для остававшихся на берегу мастеров сама мысль отправиться на рандеву с кикиморой была до предела дикой. А вот Никита вел себя поспокойнее. После всех пережитых им приключений он явно ощущал некую причастность к тайне, хотя, уверен, сейчас испытывал те же страхи, что и я. А я, честно говоря, боялся до дрожи в коленках, поэтому хорошо понимал бившегося в ящике петуха. Эти сутки он провел в быстро сооруженном сетчатом вольере, а теперь снова оказался в том же узилище, в котором приехал в совсем недобрый для него бор. Да еще и связали его по ногам и крыльям. Селяне в этом плане народ опытный и сразу избавили меня от необходимости ловить птицу посреди болота на такой хрупкой конструкции. Покосившись на ящик, я лишь покачал головой, совершенно не понимая, как смогу убить бедолагу.

Пока я сокрушался, Никита завел лодочный мотор, и наш плот отчалил от берега. Ходовые качества у него, конечно, сильно ниже среднего, но плыть нам не так уж далеко. По крайней мере я на это надеюсь. Когда заплыли в заросшее тиной пространство метров на сто, я попросил Белого остановиться, а затем растерянно осмотрелся.

— Ну и где эта кикимора?

Ни Никита, ни петух ответить не смогли. Хотя, возможно, насчет петуха я поторопился, потому что через минуту он забеспокоился еще больше, начав биться в ящике совсем уж отчаянно. А затем вокруг плота начали подниматься какие-то пузыри и, лопаясь, выдавать жуткий запах. Солнце уже ушло за горизонт, и вокруг постепенно смеркалось, так что окруживший нас не самый благоухающий туман вкупе с начавшим раскачиваться плотом навевал очень нехорошие мысли.

— Леха, может, уже пора? — подал голос сильно побледневший Никита.

Да я и сам понял, что все происходящее неспроста и кикимора явно проявляет нетерпение. Оставалось надеяться, что жаждет она все же петушиной крови, а не людской. Быстро открыв ящик, я вытащил отдута бившегося в истерике петуха, взял в другую руку топорик и… замер. Раньше думал, что смогу сделать то, что никогда не делал, — это ведь просто до безобразия, особенно орудуя не ножом, а топориком. В конце концов, взрослый мужик, а тут прямо в ступор впал. Учитывая все больше раскачивавшийся плот и послышавшийся хлюпающе-стрекочущий звук, промедление ни к чему хорошему не приведет.

Хорошо, что это понимал и Никита. Охотник просто обязан уметь в критической ситуации выходить из шока быстрее городского учителя, вот он и вышел. Почти слитными рывками выдернул из моих рук обе ноши, присел на корточки и тюкнул топориком по деревянному настилу плота, точнее по лежавшей там шее. После этого вернул мне бьющуюся в агонии безголовую птицу.

— Леха, етить тебя коромыслом! Колдуй давай!

Ну я и начал колдовать, точнее, выкрикивать заветные слова, а еще точнее — пытался это сделать. Когда птица улетела в воду под совершенно перепутанные и наверняка неправильно произнесенные слова неизвестного мне языка, обстановка быстро успокоилась. Кажется, Колыван все-таки тролил меня, и эти заклинания на фиг никому не нужны. Впрочем, сейчас узнаем точно. Если кикимора просто свалит, значит, я все же напортачил или изначально затея была провальной. Света было еще достаточно, и мы отчетливо увидели, как что-то рассекает воду, уходя дальше в покрытое ряской болото. Похожий след оставляет плывущая под самой поверхностью большая рыба.

— Давай за ней! — заорал я с азартом, напрочь смывшим панику.

Никита тоже приободрился, завел мотор и пустил наш неуклюжий плот по водному следу. Лодочный мотор пока справлялся, потому что плот разгонял тонкий слой тины и на лопасти ничего не наматывалось, да и плыть пришлось не так уж далеко — метров пятьдесят максимум. Водный след внезапно превратился в воронку. Ну что же, надеюсь, я правильно понял кикимору или кто там сейчас играется с нами. Показывая, что не дурнее меня, Никита тут же начал стягивать тросик с закрепленного посреди плота барабана лебедки и, выбрав солидную слабину, закинул закрепленный на конце массивный крюк прямо в воронку. Уверен, у меня получилось бы куда хуже.

Трос тут же натянулся и начал разматывать барабан с пугающей скоростью, но, к счастью, хватило и трети всей длинны. Затем все замерло, и навалилась тишина, разбавленная лишь кваканьем лягушек вдали.

— Тянем? — спросил все еще бледный Никита.