Бездарный учитель

А после бани началось застолье, напугавшее меня своим размахом. Я думал, что будет только семья Белогоровых, но сначала явился Митрич, а затем подъехал Николай Николаевич, да и с десяток незнакомых мне соседей тоже пожаловал. Похоже, тут собрались только те, кто не считал меня колдуном, так что никакой враждебности я не почувствовал. И это при том, что многие слышали наш с директором разговор.

— Да плевать мне на пересуды и батюшку. Он человек хороший, но его дело бабулек наших развлекать, а не лезть в развитие предприятия. А черного петуха я уже знаю где взять. У бабы Феклы, — уверенно заявил чуток подвыпивший Мицкевич.

Ну, его чуток меня бы с ног свалил. Я вовремя это понял, поэтому даже не пытался соответствовать и часто пропускал общие заходы.

— Ага, так тебе Фекла и отдала любимого Петрушу, — усомнился Митрич в успехе затеи директора.

— Машину колотых дров привезу, она мне еще и деда своего отдаст. Тем более толку с того петуха сейчас. Куры все равно сели.

Куда и зачем сели куры и почему их предводитель оказался не у дел, я понял не сразу. Да и вообще после изрядной порции самогонки мозг работал не то чтобы плохо, но крайне лениво. Зато как было хорошо!

Застолье становилось все душевнее, и пошли песни. Я больше слушал, потому что ни голоса, ни слуха в этом плане не имел, так что портить стройную мелодию не хотелось. Да и белорусский знал постольку-поскольку. Только сейчас подметил, что между собой селяне общались на суржике, в котором русских слов было больше, чем белорусских. Со мной вообще говорили только по-русски. А вот песни пели старинными.

День был будний, так что гости засиживаться не стали. Под конец осталась только наша троица посвященных. Людмила с матерью убирали со стола, а мы, раззадоренные разговорами о жертвенных петухах и кикиморах, обсуждали дела мистические.

— Там точно был банник, — уверял Никита, но Митрич отмахнулся:

— Да ладно, так он тебе и показался.

— Так мы ж теперь избранные! Так ведь Леха? — не унимался Белый.

— Ага, — буркнул я. — Точнее помеченные, и не спрашивайте, что это значит.

— А что твой Колыван говорил о своих сельских коллегах? — вспомнил о своей просьбе участковый.

— Не знает он, — отмахнулся я. — Не был здесь никогда. Его бывший хозяин прямо к себе в усадьбу перевез откуда-то издалека. Может, есть домовые в твоем селе, а может, и нету. В этом доме точно нет, иначе домовой не дал бы лешему увести ребенка.

— Обидно, — непритворно расстроился Белый. — И что, никак нельзя завести себе такое полезное чудо?

— Ну, Колыван вроде говорил, что в совсем старых домах должны быть домовые и, если взять валенок, можно приманить.

— А у меня есть валенок! — приободрился пьяненький Никита.

Развезло нас не так уж сильно, но на подвиги потянуло всех, даже возрастного Митрича. Вон как у участкового загорелись глаза:

— А я знаю, где может сидеть нечистая сила.

— Не называй их так. Не любят. Да и к тому самому нечистому они вроде никакого отношения не имеют, но это надо спросить у вашего батюшки, — на всякий случай уточнил я, косясь в сторону дома, куда ушла Никитина теща.

Белый говорил, что она сильно набожная и разговоры о домовых ее вряд ли порадуют. А может, и плохо, что она нас не услышала и не остановила. Слово за слово, и три пьяных придурка отправились на поиски приключений. Наличие в наших рядах милиционера придавало операции по поиску домового особой пикантности, как и зажатый под мышкой Никиты валенок.

Хоть дом Белого и выходил огородом к лесу, что и стало причиной Ленькиных приключений, но все равно находился на хорошо обжитой улице. А наш путь лежал в тот самый конец, через который я теперь езжу к себе домой. Там у самого края вообще стоят давно покинутые, почти вросшие в землю древние избушки. По словам Митрича, в одной из них точно водится что-то эдакое:

— Там бабка одна жила. Ведьма жуткая.

— Ага, — поддакнул Никита. — Мы с пацанами тоже туда на спор лазили. Страшно было до трясучки. Хотя врать не буду, домового я там не видел.

— Ничего, сейчас разберемся, — заявил раздухарившийся я, точнее хмель и дурная лихость во мне.

В деревнях ложатся рано, так что на улицах уже никого не было, кроме троих колобродов. Поначалу еще попадались фонари, но затем и они пропали, так что Митричу пришлось включить фонарик, да ущербная луна с неба немного помогала. Стало еще интереснее. Как в детстве. Правда, флер таинственности и страха уже не тот. Как там было у Пушкина? «Опыт, сын ошибок трудных». Причем опыт травматический, но полезный. Пока шли, почти протрезвели, но мы же избранные, чего нам бояться⁈ И все же, когда вошли в давно запущенный двор с почти развалившейся избой, чего-то стало боязно. Тут ведь ведьма жила, мало ли какую гадость после себя оставила, но отступать уже несолидно, к тому же в нашей компании я — самый опытный, и меток разных на мне больше, чем на собутыльниках.

— Доброй ночи, хозяин. Выйди поговорить, — громко, так как ближайшие соседи далековато, сказал я.

А в ответ, как говориться, тишина. Я решил дать домовому время на раздумья, но у прижимавшего к себе валенок Никиты терпения было куда меньше:

— Эй, есть кто дома⁈

— Чаго гарлапанице, прыдурки? — низкий, хриплый и какой-то замогильный голос, раздавшийся за нашими спинами, заставил всю троицу вздрогнуть.

Кажется, кто-то едва слышно пискнул. Надеюсь, не я. Развернувшись разом, словно по команде «кругом», мы ошалело уставились на маленького человечка. Ростом он был чуть выше колена, но стоял на краю колодезного, сильно перекошенного сруба, так что взгляды были на уровне. Несмотря на окружающую разруху, выглядел домовой ухоженным. Одет в длинную до лаптей рубаху с парой аккуратных латок и вышивкой по вороту. Подпоясался веревкой. Растительность на голове хоть и такая же обильная, как у Колывана, но старательно расчесана. Причем волосы подвязаны плетеным ремешком. Но лба все равно не видать из-за кустистых бровей, лишь глазки-бусинки поблескивают. А вот материальностью оставшийся без хозяйки дух похвастаться не мог — сильно просвечивался, а когда человечек попадал под луч фонаря, и вовсе пропадал. Митрич быстро сообразил, что к чему, и выключил прибор.

— Чаго замяли, праходци?

— Так страшна, дзядуля, — с перепугу перешел на белорусский Никита.

— Яки я табе дзядуля, прыблуда?

Что-то мы не туда идем. Я придержал рукой уже начавшего закипать Белого и сказал:

— Может, сначала познакомимся? Меня зовут Алексеем Степановичем.