Страница 21 из 33
Глава 6 Неожиданный арест
– Но это же очень странно, признайте! Пять дней никаких вестей! Ни ответа ни привета! Как мы можем быть уверены, что с ним все в порядке?
На последнем этаже Префектуры полиции в кабинете сотрудников Бюро темных дел не смолкали возмущенные возгласы Подвоха. Раскаявшийся жулик, нанятый Валантеном за многочисленные выдающиеся таланты – взломщика, шулера и вора, – никак не мог смириться с внезапным исчезновением шефа.
В данный момент этот карлик с золотыми руками без стеснения озвучивал то, о чем молчали два других члена сыщицкой команды. Однако, если Тафик и Аглаэ стеснялись выражать свои страхи в словесной форме, это не означало, что они меньше, чем их коллега, встревожены полным отсутствием новостей от Валантена, действительно не дававшего о себе знать со дня отъезда из Парижа. Инспектор покинул свои апартаменты на улице Шерш-Миди в воскресенье вечером. Уже настало утро пятницы, а от него не было ни слуху ни духу.
– Не надо задаваться такими вопросами – в порядке, не в порядке… – проворчал Тафик, незаметно ткнув Подвоха кулаком в бок и подбородком указав на Аглаэ, которая без остановки мерила шагами кабинет поодаль от них. – Этак беду накликать можно, если о плохом думать. А у нас к тому же нет никаких причин сомневаться, что с патроном все хорошо. Мадемуазель Аглаэ ведь прочитала нам отрывки из его письма, и оттуда следуют как минимум два очевидных вывода: ответственная миссия требует от него, во-первых, покинуть Париж, а во-вторых, какое-то время хранить молчание.
– И все равно! – пробормотал Подвох себе под нос. – Пять дней! Он же должен понимать, что мы тут с ума сходим!
Аглаэ прервала наконец свое блуждание по кабинету и посмотрела на товарищей с нежностью. Трогательно было видеть, как эти двое стараются скрыть от нее свои переживания. Они даже забыли о своих извечных политических спорах – вот уже три дня, как в этом кабинете не ломались копья на поле битвы между убежденным республиканцем Подвохом и бывшим мамелюком Великой армии Тафиком, боготворившим Наполеона.
Со своей стороны, Аглаэ тоже не могла отделаться от смутных опасений из-за долгого молчания Валантена. В письме он дал понять, что должен быть очень осторожным и соблюдать секретность, но девушка все же надеялась, что тот, кого она теперь считала своим суженым, быстро выйдет на связь, хотя бы для того, чтобы сообщить ей, что у него все нормально. Тем не менее сейчас мысли о Валантене отошли для нее на второй план. Больше всего ее заботило другое. Уже два дня она непрестанно думала о событиях в особняке Крейанкура. Баснословно богатый меценат был найден зарезанным в спальне второго этажа. Судя по всему, мотивом преступления была кража – из той же комнаты исчезли драгоценности, которые хранились в несгораемом шкафу и стоили целое состояние. Аглаэ не давал покоя инцидент, произошедший между ней и Крейанкуром незадолго до его убийства. О его домогательствах она до сих пор никому не рассказала. Между тем происшествие в кунсткамере нельзя было считать незначительным, и она не сомневалась, что полицейские, занятые расследованием преступления в особняке, сочли бы эти сведения важными. Ведь получалось, что, за исключением убийцы, она, скорее всего, была последним человеком, видевшим Крейанкура живым.
Так почему же она об этом умолчала?
Сейчас, обдумав все на свежую голову, Аглаэ корила себя за бездействие. Но в тот вечер, когда в особняк явились следователи и начали проводить опросы свидетелей на месте преступления, она попросту не сумела произнести ни слова. Что-то ее сдерживало. В попытке оправдать собственное молчание, девушка убеждала себя, что ее стычка с Крейанкуром не имела никакого отношения к убийству, однако в глубине души она должна была честно признать истинную причину: ей просто не хотелось рассказывать чужим мужчинам о том, что хозяин дома возомнил, будто она может ответить согласием на непристойное предложение. В особняке, перед лицом полицейских, Аглаэ испытывала смешанные чувства стыда и вины, как будто считала себя отчасти ответственной за приставания Крейанкура, а спустя несколько часов, вернувшись домой, разозлилась на себя за эти мысли. Нельзя было ничего утаивать! С какой стати она испытывает стыд, когда Крейанкур сам на нее напал, сам повел себя, как грязная скотина? Если женщины вызывают желание, они не должны этого стесняться, даже при том, что веками им внушали обратное. Нет, решительно, ей не в чем себя упрекать, и к тому же она правильно поступила, охладив пыл грубияна – а не надо было распускать руки! Так что напрасно она отказалась от дачи показаний своим коллегам на месте преступления. Сколько раз Валантен ей повторял, что в расследовании может пригодиться любая, самая незначительная деталь. И теперь она ужасно мучилась еще и оттого, что самый дорогой для нее человек не одобрил бы ее поступок.
И вот ведь незадача – Аглаэ не знала, как исправить свою ошибку. Открыть правду сейчас было бы затруднительно, пожалуй, даже невозможно. Сыщики удивятся, станут выяснять, почему она не сообщила об инциденте сразу. Возможно, даже поставят под сомнение ее версию – мол, если она так долго молчала, значит, у нее было что скрывать. Вдруг ее столкновение с Крейанкуром не ограничилось простым отпором сластолюбцу? Не исключено, что ссора перешла в драку и ей пришлось защищаться более активно, чем она говорит…
Девушка чувствовала себя загнанной в тупик. Исправить оплошность можно было только одним способом. Аглаэ надеялась, что дело, которым сейчас занимался окружной комиссариат, передадут бригаде «Сюрте». В этом случае ей достаточно будет спуститься на несколько этажей в кабинет Видока и все ему объяснить. Она была уверена, что добрый друг ни за что не усомнится в ее словах…
Размышления Аглаэ были прерваны очередным скорбным возгласом Подвоха. Бесследное исчезновение Валантена не давало ему покоя, он вцепился в эту тему, как будьдог, мертвой хваткой.
– Да согласитесь же, вся эта история – сущий ералаш! Внезапный вызов черт знает куда, спешный отъезд, таинственный человек в черном… Прямо как в бульварных романах, которые в газетах печатают на радость консьержам да нянькам! Я уже думать боюсь, в какую такую передрягу угодил наш патрон!
Тафик, похоже, и сам задавался тем же вопросом. Однако забота о чувствах Аглаэ заставила его расправить плечи и пренебрежительно взмахнуть рукой: