Страница 22 из 33
– А вот и не надо думать – мозги сломаешь, Подвох! Вот увидишь – дело само прояснится, не пройдет и пары дней. Мадемуазель Аглаэ получит от шефа новое письмо, и окажется, что он расследует какое-нибудь деликатное дельце, в котором поставлена под угрозу репутация большой шишки, ну или вроде того.
Его товарищ, большой любитель словесных баталий, уже хотел было затеять спор, даже вытянулся на цыпочках, но в этот момент постучали в дверь кабинета. Дежурный пришел сообщить Аглаэ, что в приемной одна посетительница просит о личной встрече с ней. По его описанию Аглаэ сразу поняла, что речь может идти только о Мари-Рен Гендорф. А это было, мягко говоря, странно. Когда-то им обеим пришлось познакомиться с полицейскими из службы надзора за нравами, и знакомство это оказалось столь неприятным, что с тех пор прекрасная белошвейка питала некоторое недоверие к силам охраны правопорядка. Она еще ни разу не приходила к Аглаэ в Префектуру. И сейчас привести ее сюда могла лишь крайняя необходимость.
Гадая, не связан ли этот неожиданный визит с драмой в особняке Крейанкура, девушка стремительно покинула кабинет на антресолях[51] и поспешила вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, так что старые перила заскрипели и задрожали по всей своей длине.
Всякого, кто впервые оказывался в Префектуре на улице Иерусалима, это здание поначалу приводило в замешательство. Полицейские службы занимали не только всю бывшую резиденцию председателей Парижского парламента[52], но и примыкающие к особняку соседние постройки, так что весь этот архитектурный ансамбль являл собой сбивающий с толку лабиринт из лестниц, переходов, петляющих коридоров и обветшалых, плохо проветриваемых кабинетов. Здесь хватало также антресольных этажей, подвалов, тупиков, черных ходов и темных уголков. В обычное время это место напоминало растревоженный улей, где все гудело, мельтешило и всячески производило бурную деятельность; среди участвующей в ней разношерстной публики, вопреки стараниям бесперебойно сменявших друг друга префектов, трудно было отличить инспекторов от простых письмоводителей, а шпиков от жуликов, ожидающих допроса. Но по мере того как эпидемия холеры набирала силу, вся эта фауна куда-то расползлась, как по волшебству, и Префектура полиции походила теперь на огромный корабль, покинутый командой и готовый уйти под воду.
Как и во всем здании, ажитация в приемной на первом этаже тоже изрядно утихла. Вместо обычной толпы здесь сегодня томилось не больше полудюжины человек. Разносчик с Пон-Нёф – Нового моста – пришел писать заявление о краже товара; несколько студентов добивались свидания с их товарищем, которого ночью задержали за бунтарские песни. В уголке дремала женщина средних лет в растерзанной одежде – ее можно было принять в равной степени как за уличную торговку, так и за проститутку; напротив прикорнул пьянчуга, которого солдат муниципальной гвардии, должно быть, притащил, чтобы сдать в камеру, да так и забыл здесь по неизвестной причине.
Среди этих жертв кораблекрушения, выброшенных на берег ночью или утром самой судьбой, Аглаэ сразу увидела Мари-Рен. Побрезговав сесть на грязную скамью, подруга вышагивала туда-обратно, меряя широким шагом пространство от конторки дежурного до зарешеченного окна и нервно обкусывая ноготь на большом пальце.
Едва заслышав шаги на лестнице, прелестная белошвейка обернулась, издала при виде Аглаэ задушенный вскрик и устремилась ей навстречу. Лицо у блондинки было встревоженное и белое как мел, а покрасневшие глаза и опухшие веки выдавали, что она недавно плакала.
– Мари-Рен! Что стряслось? Выглядишь так, будто…
Аглаэ не успела договорить – подруга с разбегу бросилась в ее объятия, с таким натиском и отчаянием, что обе девушки пошатнулись и упали бы на плиточный пол, если бы Аглаэ не приложила все силы, чтобы удержать равновесие. Не успела она перевести дух, а Мари-Рен уже обеими руками вцепилась в ее платье и вскинула на подругу панический взгляд.
– Умоляю, сделай что-нибудь! – выговорила она между двумя всхлипами. – Ты… наша последняя надежда! Это ужасно… ужасно!
Осторожно высвободившись из объятий рыдающей девушки, Аглаэ постаралась ее успокоить ласковым словом:
– Ну что ты, что ты? Все хорошо. Я здесь, с тобой. Расскажи, что случилось.
Но Мари-Рен будто и не услышала – продолжала цепляться за нее что было сил, как утопающий за обломки корабля, и сбивчиво бормотала:
– Ты должна им сказать, должна… Они тебя послушают. Надо… тебе надо пойти со мной сейчас же и сказать им! Боже, это же немыслимо! Чудовищно!
Аглаэ поняла, что в таком состоянии Мари-Рен не даст ей внятных ответов. Поэтому она размахнулась и без предупреждения влепила белошвейке звонкую пощечину. Это возымело мгновенный эффект – Мари-Рен тотчас отпустила ее, замолчала и замерла на месте, свесив руки по швам и ошеломленно глядя на подругу. Пока она не осела на пол, как тряпичная кукла, Аглаэ поспешно обняла девушку за плечи, усадила на скамью и пристроила ее голову у себя на плече, гладя по волосам.
– Тише, тише… – шептала она, баюкая подругу, как ребенка. – Все будет хорошо. Расскажи мне, что произошло.
Белошвейка еще изредка вздрагивала от безмолвных всхлипов, но истерика у нее прекратилась. Наконец она достаточно отдышалась, чтобы проговорить упавшим голосом:
– Самсон… Самсона арестовали сегодня утром. Полицейские сказали, что это он мог убить Крейанкура!