Страница 7 из 20
Так вот, на кухне дядя Яша про колебания грузчика Цыпкина сказал, а в углу сидел дядя Тимоша, сапожник. На кухне он и стучал, и тачал (так он говорит, а девочка – запоминает), и «лапу» ногами держал. Вернее, ногой, и подвязывал, так как вторая нога была немецким снарядом ещё в ту «германскую войну» отрублена.
Ну о дяде Тимоше девочка расскажет когда-нибудь, а сейчас она увидела, как дядя Тимоша на слова Яши, что, мол, наши Органы у Семёна Цыпкина «колебания» до конца не доглядели, его, дядю Яшу, к себе, в уголок кухни, подозвал.
Культурно так, пальцем поманил. Да как по уху ему жахнул! Вот девочка и увидела, ах, как это взрослые дяди крепко «по ухам» могут ударить.
Да так, что дядя Яша упал, затем сразу же вскочил и, неожиданно для всех очевидцев, согнувшись немного, побежал в свою комнату.
А бабушка сразу девочку отправила в комнату тоже и сделала выговор дяде Тимоше. Правда, девочка слышала, под конец выговора вдруг произнесла:
– Ты, Тимофей, просто молодец! Не будь Маши[3] – я бы тебя на себе женила.
– Дак я языков-то ваших, французских, не знаю, – смущённо бормотал Иван Тимофеевич, разыскивая свой костыль.
На кухне с дядей Иваном Тимофеевичем, или Тимошей, спорили многие. Увещевали Тимошу, мол, что это за безобразие. Тут вон во дворе «козла» забивают лбы жирные. Но оказывается, все инвалиды. А ты, Тимофей, и трудящий, вон, к тебе с каблуками да набойками таки чуть не очередь, а инвалидность почему-то запросить не можешь.
Но всё разъясняется, когда Тимоша вечером с папой девочки да с Фёдором и, ежели успеет, с Семёном Цыпкиным принимали.
В этот момент счастливой коммунальной жизни им никто не мешал. Даже девочка, которой ой как хотелось послушать. Но изгонялась. И тётя Фира, и Лёля, и мама, и бабушка – только так, незаметно винегрет поставят и уважительно скажут:
– Ну чё вы, мужички, как студенты? У Фиры токо котлеты подогреть, а вы всё огурец да лучок-стручок – это ли закуска для здорового организма?
Выпивающие благодарили. За заботу. Тем более завтрева воскресенье. Иногда к ним присоединялась Дора Семёновна – штукатур. Бригадир. А вот найдите бригадира, который бы не «присоединялся»!
Так вот, Тимофей отказывался подавать на инвалидность по причине страха (!).
– Вон, глядите, мужики, я же орган свово тела, ногу, потерял в 1915 году. А война-то – это и Ленин, и наш вождь Сталин определили – была полностью импиристическая. То есть, значит, я воевал за буржуазный класс. А после семнадцатого года чё полагается? Тем, кто защищал капиталистов? Во, то-то же! Да ежели я признаюсь, и ещё Георгий у меня Маша сохраняет, то что мне будет? Вон, Сёмку Цыпкина за утечку картофеля и нанесение вреда советской столичной торговле помутузила власть почти год! Да Семён умён – зубы в залог оставил, и его власть токо пожурила легонько. А мне тогда за защиту царя, веры и отечества что будет?! А?!
Все за столом смеялись, объясняя Тимоше, что уже давно весь район Бауманский знает, как, когда и где Тимоша ногу потерял.
Но Тимоша на уговоры не поддавался. А принимать – продолжал. Особенно с друганами. Да так было хорошо, что все после четвёртой рюмки дружно восклицали: «За всё хорошее!»
А девочка быстренько укладывала игрушек спать, обнимала мишку, который лапки никак не складывал и глазки не закрывал, и засыпала крепко и немедленно.
Правда, ей снилось разное, но она была ещё маленькая. Мало ли что может привидеться.
А мишка глазки не закрывал и продолжал чуть грустно смотреть на этот непонятный мир, где много людей и все двигаются. Нет бы, как он, мишка, сидеть чуть грустно в уголке, где девочка оборудовала проживание своих игрушек. Да было-то их – кукла и пограничный солдатик с собакой. Девочка уже знала: собаку зовут Джульбарс, а солдатика – Карацупа.
Но компания игрушек у девочки была тихая и, мы бы сказали, ласковая. Карацупа кормил Джульбарса и наблюдал за чёрточкой, которая называлась границей. А кукла якобы меняла наряды и была хорошенькой. Видно, хотела понравиться и Джульбарсу, и Карацупе, и большому мишке. Вот какая жизнь шла у девочки.
У взрослых всё было несколько иначе. Шёл ведь 1937 год, и квартира девочкина немного попала в эту мясорубку. Мы уже слышали, Сёма Цыпкин отделался всего-навсего большим испугом. И теперь осторожно так Фире намекал: давай исчезнем из Москвы.
Ещё не знали «обыватели», что в других населённых пунктах – свой Орган и он не дремлет. Иначе – выполняет то, что «спускают» из Центра, да и обязан проявлять инициативу.
Продолжая вместе с девочкой путешествие по квартире, мы приходим в комнату Розенбергов. Бабушка звалась Роза Марковна и девочку всегда привечала. Девочка садилась на табуретку и совсем «по-взрослому», иногда даже вздыхая, обсуждала с бабушкой Розой кухонные дела. Мол, опять Яша Гурвич залил плитку манной кашей, а Борька Ефимов ей, девочке, отвесил, пробегая на улку, больного щелбана.
Роза Марковна относилась к этому серьёзно, и вместе с девочкой они приходили к выводу, что обитатели квартиры номер 62 ох какие все разные.
Что до «врагов народа», которыми оказалась Москва переполненной, то у Розы Марковны был арестован сын, Розенберг Макс Соломонович. Он вместе с Косаревым и другими ребятами был на руководящей комсомольской работе, член ЦК ВЛКСМ, и отсидел – его одного из многих не расстреляли. Был освобождён и реабилитирован в 1955 году. Стал геологом. Но уже давно потерял семью, в Москве жить не стал.
На всю жизнь обожгло одного из комсомольских вождей. После реабилитации приехал повидать маму, жену и дочку. Правда, неожиданно повидал человека, который и угробил всё ЦК.
Макс сидел, пил чай. Френч ещё тех, славных 1930-х годов, висел на нём, как на вешалке. А напротив сидела женщина и плакала. Не стесняясь и не обращая ни на что внимания, просто-таки рыдала. Но не громко.
В этот момент вошла Маша. Явно не вовремя. Женщина оказалась бывшим секретарем ЦК ВЛКСМ, которая и посадила весь руководящий состав комсомола в тридцатые годы. Почти всех расстреляли. А сама она в конце концов сошла с ума и стояла у дверей ЦК ВЛКСМ и просила у каждого входящего простить её. Маша от Розенбергов вышла удивлённая. Она впервые видела, как взрослые люди плачут. Да так безостановочно.