Страница 8 из 20
Вот те на… Ведь ей бабушка рассказывала, когда девочка плакала, что вот, смотри, взрослые ведь не плачут, а им, может, тоже больно.
Оказалось, ошибалась бабушка, ещё как взрослые плачут.
Ох уж эти бабушки.
Но вернёмся в предвоенные годы.
Ещё была комната, куда девочка любила заходить. Вернее, почти во все комнаты заходить интересно. Во-первых, её почти сразу угощали. Или ириска, или кусочек сахара. А может, и сухарик.
Во-вторых, начинали беседу, как с большой. Дядя Моисей Уманский вообще обращался только на «вы». Во как!
Он, дядя Моисей, был директором магазина тканей, что на улице Чернышевского.
Моисей Уманский
Девочка знала, за что дядю Моисея в квартире осуждали.
Впрочем, кого и за что в квартире поругивают, включая и её, девочку Машу, она знает. Недаром делает утренний обход помещений.
Так вот, дядя Моисей всей квартире объяснил раз и навсегда, почему он не меняет свой потёртый, грязноватый, засаленный костюм. Кстати, девочка это понимала очень даже. Сама рейтузики свои никогда бы и не снимала. Ладно, что испачканы вареньем, и бульоном, и ещё разными разностями.
Зато они такие удобные, такие тёплые, такие домашние, что любо-дорого.
Жаль, очень жаль, но приходилось слушаться бабушку и всё-таки рейтузики менять. Особенно, но это по большому секрету, когда девочка заиграется и неожиданно описается. Тогда рейтузики снимаются. Надевают штанишки с тугими резинками, и девочка сразу вспоминает высказывания дяди Моисея.
Он на кухне дядям Палычу, Феде и сапожнику Тимоше внятно объяснял:
– Да, это таки уже старый и засаленный костюм, но я потому и директор магазина уже 15 лет, что костюм не меняю. Ну-ка, покажите мне, где сейчас директора, что костюмы меняли да дачи покупали. Правильно, трудятся на природе. В основном на лесоповале. Это, говорят, полезно. Там и солнце бывает. Место называется – Солнечное Коми.
После такого разъяснения народ коммунальный к дяде Моисею проникся ещё большим уважением.
Палыч же, кухонный резонёр, как его называла бабушка девочки, резюмировал:
– Я и говорю, народ этот держится умом. Вот наш бы директор всё давно пропил и сел лет на пяток. А Моисеич ещё всех нас переживёт.
Нет, утром у девочки Маши дела были. Это когда мама на репетиции, папа – на работе, бабушка суп готовит и, конечно, оторваться от кипящей кастрюльки не может. Тут-то девочка и начинает утренний свой обход.
Она смело идёт и к Розенбергам, с бабушкой Розенбергшей, так её Палыч называет, они обсуждают и внучку Ингу, что уже, вот кошмар-то (!), начала губы красить, и Тимошу-сапожника, что никак не может решиться попросить у государства протез для ноги.
– Да, может, и правильно. Что государство наше, рабочих да крестьян, по пустякам беспокоить, – и Роза Марковна почему-то тяжело вздыхала.
Девочка ей подражала и тоже недоумённо разводила ручками. Совсем как медведь, с которым ах как удобно и тепло засыпать.
Заходит и к Ефимовым. Но это – когда Борьки нет. Уж он, противный, всегда ей не сильно, но подзатыльник отпустит.
Что говорить, Борька непутёвый, и во дворе его многие мальчики опасаются.
А дядя Ваня и тётя Даша, его жена, – хорошие.
Дядя Ваня, как в подпитии говорил Палыч, вёз на трамвае из Финляндии самого дедушку Ленина.
– И привёз, на свою голову, – всегда добавлял Палыч и хохотал.
Тётя Даша их всех ругала, мол, надо уже на завод идти, а они всё на кухне толкутся.
Завод делал трамваи и ещё какие-то машины. Но, как говорил Палыч, чего ни клепай – всё равно получается танк.
Ваня Ефимов
Даша Ефимова
Тут на него все шикали и так строго говорили:
– Смо-о-отри, Палыч, доболтаешься!
Как-то даже повесили на кухне плакатик: «Болтун – находка для шпиона».
Но плакат быстро перекочевал в туалет да и сгинул.
Но к Палычу девочка, по просьбе и мамы, и бабушки, не заходила.
Потому что в комнате он, Палыч, очень ругучий. И часто говорит: «Атить твою маму!»
Девочка про это выражение уж у бабушек всех спрашивала. Но разъяснений не получала. Видно, решила Маша, это выражение секретное.
Секретного вокруг девочки было много. Поэтому она решала: уж лучше играть с солдатом, собакой и куклой, чем видеть, как соседи все ходят бледные, потерянные и говорить даже с девочкой не хотят.
Это когда и дядю Цыпкина «взяли», и у Розенбергов – сына Макса, вождя комсомола, тоже «взяли».
Поэтому-то их, Розенбергов, сразу в одну комнату из двух и переселили. Во как!
Но более всего девочка любила посещать комнатку при кухне. Там жила пожилая тётенька, и мама девочке советовала в гости к тётеньке приходить.
– К ней мало кто заходит, девочка моя. Ты её радуешь, так что приходи к ней почаще. И запомни, входишь к тёте Прасковии – говори ей: «Бон жур!» Это по-французски – «добрый день». Ей будет приятно.
Девочка весь коридор, пока дойдёт до закутка на кухне, повторяла: «бон жур, бон жур, бон жур». Определила: если быстро повторять, как считалку, то получается «бужу, бужу, бужу». Во, оказывается, какой интересный и странный этот язык – французский.
Прасковья Евстахиевна Троппе, что жила в закутке, была когда-то владелицей этого прекрасного дома. Теперь жила в этой маленькой каморке. Ходила к ней её бывшая горничная Пелагея – ныне швея-мотористка на Трёхгорке.
А тётя Прасковья, как и бабушка девочки, курила и читала какие-то большие, в кожаных красивых переплётах книги.
«И что это все бабушки курят? – удивлялась девочка. – А нам, детям, говорят – ни в коем случае!»
Значит, решает девочка, надо ждать. Когда будешь становиться бабушкой, тогда и закуришь.
Тётя Прасковья любила, когда приходила девочка. Сразу спрашивала, не изволит ли девочка испить чаю.
Девочка соглашалась и уже начинала хозяйничать в закутке. Расставляла чашки, голубые-голубые. Лёгкие-лёгкие. Их было всего две, и блюдца два.
Тётя Прасковья говорила, что чашки эти – ещё гарднеровские. Чудом, мол, сохранились.
Это девочка хорошо понимала. Ведь она-то знала, как легко выскальзывают из ручек блюдца, чашки, розеточки разные. Ба-амц – и разбились.
Бабушки ругались в таких случаях. Объясняли, что уж таких теперь – нигде и никогда.
Поэтому девочка делала всё осторожно. Да и несложно: две чашки, два блюдца и две чайные ложечки.