Страница 6 из 20
– Вы, Семён, байстрюк! И сын байстрюка. И где вы были в Гражданскую? А, молчите. Так, может, я вам скажу за вас? – Дверь закрывалась.
Открывалась дверь дяди Сёмы, и он отвечал, кстати, достойно:
– Вы, Фира, старая проститутка и сейчас ею и работаете. А я, грузчик Мосплодовоща, имею жалкую копейку, которой вы меня укоряете.
Открывалась дверь тёти Фиры:
– Нет, люди, вы слышали? Как он меня обозвал! Я, видите ли, публичная женщина! Да я в Гражданскую была медицинской сестрой!
Открывается дверь Сёмы:
– Правильно, таки была! У Махно, Нестора Ивановича!
Тётя Фира:
– И шо Махно? Все у нашем райкоме у батьки Нестора служили – и ничего, секретарями сейчас, дай им Бог здоровья, а вы, Сёма, жене не можете купить несчастный флакончик «Красной Москвы»! Ладно, Вы и пузырёк мне никогда не покупали.
Дверь закрылась. Открылась дверь Сёмы:
– Люди, вы слышали?! Ей нужна «Красная Москва»! Её муж вкалывает и желает обеспечить, а эта женщина хочет только пахнуть!
Дверь закрылась.
Этак с разными вариантами перебранка с хлопаньем дверьми продолжалась долго. Было весело.
Но подходила ночь, и девочка, вставая на горшок, который бабушка велела всегда держать в коридоре, видела папу. Он стоял у окна, но не курил в форточку, а, отогнув занавеску, смотрел в черноту двора. Шёл 1937 год.
Девочка видела, как папа был напряжён, поэтому тихонько, сделав свои дела, шлёпала в кровать. Шёл 1937 год. Девочке уже исполнилось пять лет.
Вечерами всё будто бы было хорошо. Папа пил чай. Читал газету «Правда». Иногда хлопал своей огромной рукой по столу.
– Нет, я не могу в это поверить! Просто невозможно. Я ведь почти всех знаю.
– Не знаешь, а знал, – назидательно сказала бабушка. – Их ведь больше нет.
Девочка не понимала ничего, но чувствовала, что речь идёт о каких-то людях, с которыми случилось что-то плохое.
И всё чаще она стала слышать за столом слово «взяли».
Теперь по вечерам то бабушка, то папа, реже – мама говорили «взяли». У папы «взяли» директора и главного инженера. У мамы «взяли» какого-то артиста. Он и играл плохо. И таланта – ни на грош. Девочка даже подумала: может, потому и взяли, что таланта мало. Пройдёт совсем немного времени, и она поймёт, что такое «взяли», а пока папа почти каждую ночь стоит у окна и смотрит во двор.
Иногда в тёмном дворе мелькают фары авто. Но в эти страшные часы девочка уже давно спала, прижимая мишку, а папа стоял в оцепенении. Иногда рядом с ним стояла мама, девочка – спала.
Но всё проходит. Ещё год – и девочка совсем подросла, 1938 год – шесть лет. Девочка уже знала, что такое «взяли». Бабушка как-то рассказала ей, но под большим секретом, что такое «взяли» и что такое «тюрьма». И какие бывают плохие и страшные люди.
– Как Змей Горыныч? – шёпотом спрашивала девочка.
– Даже хуже, – шёпотом же отвечала бабушка.
Вроде беда обошла квартиру стороной. Ни папу, ни Федю не «взяли». А неожиданно для всех приехали и забрали дядю Сёму. Тётя Фира за сутки очень изменилась. Она без стука вошла в комнату бабушки. Даже платок не сняла. Смотрела молча на бабушку огромнымыи чёрными глазами.
– Ведь его выпустят, – заговорила она шёпотом. – Ведь он же грузчик. Да, без образования. Ну подворовывал, кто не ворует? Только директор не ворует: ему всё приносят. Нет, его выпустят… Что же это я у вас сижу, он уж, верно, в комнате. – И она неожиданно зарыдала, медленно сползая со стула на пол.
А поднять её ни бабушка, ни девочка не могли. Папа был на заводе, мама – в театре. Так и промучились, пока не пришёл папа. Он всё и устроил. Отвёл Фиру в комнату, велел подготовить горячий сладкий чай и поискать родственников Фиры и Сёмы. А пока просил бабушку одну Фиру не оставлять.
А Фира, не раздеваясь, лежала на кровати. Слёзы текли, не переставая, и казалось, что она вместе со слезами становится меньше и меньше.
– Как же так? Шо ж это? Директору – ничего, бухгалтеру – ничего, а грузчику, Сёмке моему, – тюрьма. Ах, Боже ж мой, – шептала она в ночь, вспоминая счастливые дни с Сёмкой. – Нет, нет, надо пойти к Дубовому, к Будённому Семёну, ведь он, Семён Будённый, всё смеялся: ты, мол, Семён, и я – Семён. Тёзка.
Фира понимала, что никуда она не пойдёт. И Дубовой уже давно враг народа, да и Семён Михайлович трясётся, верно. Ещё бы, жена его оказалась шпионкой.
Фира горько заплакала и потом заснула.
А через семь месяцев в дверь позвонили. Открыла девочка. Перед ней стоял незнакомый дядька, в телогрейке, со сморщенным лицом, в облезлом малахае.
И пока не закричала тётя Фира, девочка так и не узнала в этом грязном исхудалом дяденьке Сёму Цыпкина.
Вечером следующего дня на кухне сидела вся квартира. Семён пил водку, ел винегрет и всё извинялся, что связно рассказать ничего не может. Нет зубов.
Фира подавала то пюре, то котлеты, то отварную мягкую морковь с черносливом, а Сёма рассказывал.
Папа девочки и дядя Федя выпивали, но молча. Иногда казалось, что это не встреча вернувшегося с того света, а поминки по усопшему. Может быть, оно и было правдой – Сёмы Цыпкина больше нет. А пришёл совершенно другой человек.
Правда, сосед дяди Сёмы Цыпкина, с фамилией Гурвич, дядя Яша, на кухне как-то сказал, что, мол, Семёну ещё повезло. Может, и наша власть, то есть наши Органы, не до конца разглядели сущность этого Семёна. У него, верно, и линия может быть с колебаниями.
Яша Гурвич
Девочка это поняла. У неё самой, когда она гуляет по двору, который, как каждый двор московский, раскопан, и там то ямки, то щели, то просто сучков полная куча, вот тогда у неё линия, по которой «идёт бычок, качается», всегда с колебаниями. И девочка падала. Не часто, но то локоток, то коленка, а то сразу и локоток, и две коленки оцарапаны. Да так больно иногда оцарапаны, что не хочешь, а заплачешь. Тогда одно спасение – бабушка. Она свой моток шерсти откладывает, девочку обнимает и тихонько шепчет. А запах папиросный, а ещё от кофточки немного лучком пережаренным, и слова целебные для ранок: