Страница 18 из 20
Фото из журнала «Запретная история», № 17, 2018 г. Великая княжна Анастасия не поехала с отрядом Красного Креста третьей армии. В 1918 году в Екатеринбурге 18 июня Анастасия отпраздновала своё 17-летие, а в ночь 17 июля была убита с родителями, сёстрами, братом и приближёнными
Попросила Фиру сделать ей чай покрепче. Да Лёля, жена Фёдора, тихонько звякала чашками изумительной голубизны.
Все понимали эту паузу. Ещё бы – убить всех детей, таких весёлых, добрых, красивых девочек. Хорошо известно, как они всё время проводили в госпиталях. Обихаживали раненых, писали письма неграмотным (а их было немало), устраивали концерты.
– Ну кто же думал! Кто думал! – почти простонала баронесса.
Да, в голове это уж точно не укладывается.
Даже девочка Маша, не зная сути этой грустной паузы, тоже сидела тихо-тихо. Но спинку выпрямила. И ей вдруг очень захотелось вот так же, как и тётя Прасковья, закурить и вдыхать этот крымский аромат.
Хоть и говорила бабушка: «Ну, голубушка, от тебя пахнет как от извозчика» – и почему-то целовала нашу девочку.
– Ну ладно. Господь определит меру всем мерзавцам. – Да-да, так и сказала баронесса. Жёстко. Видно, не боялась уже ничего.
Повторяюсь: никто из присутствующих никогда не рассказывал об этих посиделках. Правда, мужики квартирные не очень-то пытались вникнуть в жизнь своих жён.
– Так вот, ехали мы в нашу действующую армию. Но вся наша команда была уже не такая весёлая, как в 1916-м. Какое-то чувство витало не только у нас – везде, в воздухе было это гнетущее ощущение чего-то опасного. Какая-то тревога. Хотя, конечно, и не думалось, что вот-вот все мы и вся наша страна будем сметены этим вихрем непонятно какой надвигающейся беды.
А пока – ехали. Снова разгрузка. Склад, к которому наш санитарный отряд был приписан, просто ломился от переизбытка муки, сахара, военного оборудования. Да и всего того, что так необходимо в военной жизни.
Ночью, мы уже знали, будем развозить медоборудование по всем госпиталям фронта.
Поручик Володя уже не был весел. На мои вопросы, уж не болеет ли он и не нужно ли помочь, мрачно ответил:
– Да, сестричка Прасковья, да, я болен. Как и вся наша армия. Боюсь, болезнь неизлечима. Раз народ государя не поддерживает, то и вывод только один – погибла, пропала, исчезла, истаяла моя любимая Отчизна.
И неожиданно попросил мензурку спирта.
К моему удивлению, наш строгий Серафимыч коротко сказал:
– Налейте, сестра, и ещё дайте про запас, ибо нас уже нигде никто не ждёт. Пу-усто! – вскрикнул он вдруг и вышел из палатки.
Очевидно, вот таким образом приходит беда.
А утром, за традиционной яишней, вдруг наш комендант складов и тыловых служб неожиданно попросил тишины и минуты внимания:
– Сейчас ваш отряд выдвигается на первую линию. Берёте раненых. Собираете тела убитых – здесь смотрите внимательно, чтобы адреса были. И не удивляйтесь, по телефону нам сообщили – фронт войсками оставлен, солдаты идут в тыл. По домам. Но мы наш долг должны выполнять неукоснительно. И ещё: после окончания работы на первой линии раненых – в госпитальные палатки, убитых хоронить за церковью, могилы сейчас готовятся. Феодосий Серафимович должен принять решение: или отряд уезжает в тылы, то есть в Москву или Питер, или остаётся. Но, как офицер, могу советовать – лучше уехать, ибо немцы здесь будут вскорости.
Он замолчал, а мы онемели. И затем тихо произнёс:
– Мы остаёмся. Выполнять наш долг. Гужевой транспорт и что нужно со складов – забирайте. Прощайте, господа. Бог даст – свидимся. Только в какой жизни – не знаю.
Наш командир, он же врач-хирург, подполковник, поблагодарил коменданта:
– Всем – с транспортом – на позиции. Медработники, наденьте опознавательные знаки; сёстры, косынки с крестом и фартуки с крестом обязательно. И ещё: держаться только вместе. Кто потеряется – погибнет враз. А вы все нужны для солдат армии, что бы ни случилось. На сборы – десять минут.
Вы и не представляете, как это ужасно, горько и страшно – собирать убитых. Хоть и помогали солдаты.
Но всё когда-нибудь кончается, и вот наш отряд медленно движется к станции. Но неожиданно всё закрутилось. Как метель. Нас стали обгонять солдаты. Шли они весело. Нам кричали: «Эй, сестрички, чапайте скорея, немец скоро здесь будет! А мы фронт бросили, неча кормить буржуя».
Склады же ломились. Их уже начали грабить. Особенно усердствовали местные деревенские.
К вечеру мы остановились в деревеньке, от станции недалеко. Серафимыч распорядился посты выставить и всем спать.
Только среди ночи наш санитар тихонько начал нас будить и шептал: «Дамы, дамы, вставайте – немцы уже здесь».
– Утром мы это и увидели – немцев. Тоже, видно, окопная жизнь им не в пользу. Но вежливые. С нашим Серафимычем объяснялся офицер. Выбритый. Строговатый, но культурный.
Я переводила:
– Господин подполковник, вы, медицина, не считаетесь военнопленными. Но я прошу вас организовать лазарет для моих солдат.
Серафимыч ответил согласием, но сказал тихонько: «Немедленно собираемся – и на Москву».
Что мы и сделали. И бросили станцию, там было что-то невообразимое. А тихонько, по просёлочкам, на восток, на восток. Немцы – смешные. Прежде всего требуют бумагу: «Папир, битте, папир».
Мы с Серафимычем соорудили такую грамоту, что любо-дорого. Я вот её до сих пор храню. Зачем – не знаю.
И баронесса достала из бювара потрёпанный лист.
Но для истории он бесценен, как отметил папа девочки Маши, рассмотрев этот документ внимательно.
– На самом деле, Серафимыч на каком-то бланке германским шрифтом написал, а я подписала по-немецки, что отряд Красного Креста следует по специальному маршруту. И перечислила городки, или занятые немцем, или ещё свободные. Бумага эта работала, к нашему удивлению, безукоризненно.
«Папир, битте, папир» – и всё. В основном германец был вежлив, а уж когда я начинала говорить по-немецки, все солдаты-офицеры подтягивались, улыбались, заслышав знакомый говор из уст женщины. Тоже тосковали.
А наши санитары тут же наладили «бизнес». Сигареты. Немцы с удовольствием производили обмен – сало, хлеб, колбасы шли немцам. От них – сигареты. Конечно, крепости табачной в них никакой, но аромат да и ощущение заграничного очень нас, дур, волновали. Мы, медсёстры, практически все закурили.
Серафимыч ахнул, увидев нас с цигарками, и тут же попросил сигарету.