Гравитация

— Это неправда, — он взял её за лицо. Его ладони были широкими, надежными. — Ты любила его. И ты верила ему. Это не вина, Марина. Это верность.

— Верность убивает, — прошептала она. — Она убила моего брата. Она убивает Артема. И она убьет меня.

Майя вцепилась в его запястья, пытаясь оттолкнуть его, но вместо этого притянулась ближе. В её движениях была отчаянная, почти животная потребность в контакте. Ей нужно было что-то, что перекроет вкус смерти во рту.Давид не сопротивлялся. Он привлек её к себе, сминая её сопротивление своей тихой силой. Когда его губы накрыли её, Марина издала звук, похожий на всхлип.Поцелуй был другим — не таким, как в кухне отеля. Теперь в нем не было исследования, была только нужда. Майя сорвала с него куртку, её пальцы дрожали, расстегивая пуговицы его рубашки. Ей хотелось содрать с себя всё: кожу, форму, воспоминания.

Давид подхватил её, усаживая на один из массивных рабочих столов. Чертежи посыпались на пол, карандаши застучали по камню, но ни один из них этого не заметил.

— Марина… — выдохнул он ей в шею.

— Не говори. Пожалуйста, просто… не дай мне думать.

Она обхватила его ногами за талию, прижимаясь всем телом. Грубая ткань его джинсов терлась о её бедра, вызывая обжигающее чувство реальности. Давид прижал её к себе, его руки блуждали по её спине, находя под свитером нежную, горячую кожу.Он медленно стянул с неё одежду, обнажая её перед холодным воздухом мастерской и своим жарким взглядом. Марина была худощавой, почти мальчишеской, с четко очерченными ребрами и острыми ключицами. В тусклом свете она казалась сделанной из серебра и лунного камня.

Когда Элиас вошел в неё, Марина выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи. Это была не просто страсть — это было столкновение, попытка двух тел вытеснить пустоту, которая окружала их снаружи. Каждое движение Давида было глубоким, властным, заставляющим её забыть о полетах, о двигателях, о матери.Майя стонала, зарываясь лицом в его плечо, вдыхая запах его пота и кедра. В этот момент он был её единственной точкой опоры, её личной гравитацией. Мир вокруг перестал существовать — остались только шершавая поверхность стола под её спиной, жар его тела и ритм, который вытеснял из головы всё остальное.

Давид смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвернуться, не позволяя спрятаться в темноте. Он видел её уязвимость, её страх, её ярость. И он принимал всё это, отвечая каждым толчком, каждым прикосновением.

Когда разрядка накрыла её, это было похоже на падение в облако — ослепительно белое, лишающее дыхания. Марина закричала, заглушая шум ветра за окном, и Давид последовал за ней, изливаясь внутри неё и прижимая её к себе так крепко, словно боялся, что она сейчас растворится в воздухе.

***

Они лежали на старом диване в углу мастерской, укрывшись его курткой. Марина прижалась щекой к его груди, слушая, как постепенно выравнивается его сердцебиение.

— Ты всё еще хочешь улететь завтра? — спросил Давид, перебирая её короткие пепельные волосы.

Марина долго молчала. Она смотрела на обломок старого карниза, стоящий на полке напротив.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Моя мать права в одном: если я останусь и пойду против системы, я потеряю право летать. А небо — это всё, что у меня есть.

— Нет, — Давид приподнял её подбородок, заставляя посмотреть на него. — Небо — это то, куда ты убегаешь. А здесь, на земле, у тебя есть я. И есть Артем, который ждет, что ты поступишь правильно.

Марина закрыла глаза.

— Правильно — это как?

— По Кинцуги, Марина. Не прятать трещины. Показать их всем. Сделать их золотыми.

В этот момент на столе завибрировал её телефон. Экран засветился в полумраке. Сообщение от Лины.

«Майя, Артем пришел в себя на минуту. Он просил передать тебе кое-что. Проверь регистратор параметров полета в левом двигателе. Не чеклист, а именно механический логгер. Он сказал, что слышал звук, которого нет в учебниках».

Марина резко села, сбрасывая куртку. Её глаза расширились.

— Звук, которого нет в учебниках… — повторила она.

— Что это значит? — спросил Давид.

— Это значит, что это не был «человеческий фактор» и не птица, — Марина начала быстро одеваться. — Это значит, что самолет был неисправен еще до вылета. И кто-то в авиакомпании об этом знал.

Она посмотрела на Давида. В её взгляде больше не было меланхолии. В нем горел холодный, расчетливый огонь пилота, который точно знает, как вывести машину из пике.

— Мама не просто спасает мою карьеру, Давид. Она заметает следы. И если это так… то мой брат мог погибнуть по той же причине.

Давид встал, его лицо стало серьезным.

— Что ты собираешься делать?

Марина затянула ремень на брюках и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

— Я собираюсь в аэропорт. Но не на частный борт матери. Мне нужно попасть на склад, куда отвезли обломки нашего двигателя.

— Это охраняемая зона, Майя. Тебя туда не пустят.

— Пустят, — она подошла к двери и обернулась. — Я всё еще второй пилот Воронцова. И у меня есть право на осмотр техники после аварии.

Давид взял свои ключи.

— Тогда поехали. Я не позволю тебе делать это одной.

— Тебе нельзя, Давид. Это опасно. Если нас поймают, у тебя будут проблемы с проектом.

— Плевать на проект, — он подошел к ней и коротко поцеловал в лоб. — Я реставратор, помнишь? Я не могу оставить фундамент разрушенным, когда знаю, где искать трещину.

Они вышли в исландскую ночь. Ветер стих, небо очистилось, и над портом Рейкьявика вспыхнуло северное сияние — призрачные зеленые ленты, танцующие в пустоте. Марина посмотрела вверх. Впервые за долгое время небо не казалось ей убежищем. Оно казалось полем битвы. И она была готова к взлету.

***

Аэропорт Кефлавик в три часа ночи выглядел как заброшенная космическая станция. Огромные ангары, залитые оранжевым светом прожекторов, тени снегоуборочных машин, бесконечный рокот далеких турбин.

Они проехали через служебный въезд. Марина предъявила удостоверение охраннику, который, сонный и замерзший, лишь мельком взглянул на её фотографию.

— Ангар семь, — прошептала она Давиду. — Там хранят детали для экспертизы.

Они оставили машину за штабелями пустых контейнеров и быстро двинулись к огромному строению из профнастила. Майя знала этот путь — она сотни раз проходила подобные предполетные осмотры, но сейчас каждый звук казался ей громом.