Гравитация

Десять минут. В авиации это вечность. За десять минут можно потерять высоту, сгореть в атмосфере или трижды перезапустить двигатель. Но здесь, на полу отеля, Марина чувствовала себя абсолютно бессильной. Гравитация, которую она так презирала, теперь вдавливала её в пол вместе с умирающим наставником.

***

Больница Рейкьявика встретила их запахом стерильности и низким гулом вентиляции. Это было здание из бетона и стекла, припавшее к скалистому берегу, словно гигантский зверь, ищущий защиты от океанского ветра.

Марина сидела в пластиковом кресле в коридоре отделения интенсивной терапии. Её руки были отмыты, но ей всё еще казалось, что под ногтями запеклась кровь Артема. На её плечи была накинута тяжелая, пахнущая кедром куртка Давида. Он сам стоял у окна, глядя на то, как сумерки поглощают город.Они молчали уже полчаса. Между ними висело воспоминание о ночном поцелуе — острое, неуместное в этой обители боли, но странно живое.

— Его жена прилетит утренним рейсом, — тихо сказала Лина, выходя из-за поворота. Стюардесса сменила форму на обычный свитер, и без своего идеального пучка она выглядела почти подростком — хрупкой и потерянной. — Врачи говорят, это обширный инсульт. Шансов… немного.

Марина закрыла глаза, откидывая голову на холодную стену.

— Он знал, — прошептала она. — Он знал, что болен, и всё равно сел в кресло. Почему он мне не сказал?

— Потому что он знал тебя, Майя, — Лина присела рядом и взяла её за руку. Пальцы Лины были ледяными. — Ты бы отстранила его. А для него небо было единственным местом, где он не чувствовал себя стариком.

— Это эгоизм, — Марина резко открыла глаза. — Он рисковал пассажирами. Он рисковал мной.

— Или он верил, что ты справишься, что бы ни случилось, — Давид обернулся. Его лицо в суровом свете больничных ламп казалось высеченным из гранита. — В архитектуре есть понятие «избыточной прочности». Артем знал, что ты — его главная опора. Он строил этот полет на тебе.

Марина хотела возразить, хотела излить свой цинизм, но слова застряли в горле. В коридоре появилась фигура, которую она надеялась не видеть как можно дольше.Инесса шла к ним в сопровождении двух мужчин в строгих костюмах. Её лицо было непроницаемой маской.

— Марина, документы готовы, — она протянула папку, не обращая внимания на Лину и Давида. — Ты подписываешь согласие на немедленную репатриацию и отказ от претензий к компании. Взамен они замнут историю с состоянием Савельева. Официальной причиной отказа двигателя объявят попадание птицы.

— Птицы? — Марина медленно встала. — На высоте одиннадцати тысяч метров? Ты хоть понимаешь, как это звучит для комиссии?

— Комиссия подпишет то, что ей скажут, — Инесса прищурилась. — Ты не понимаешь главного. Если всплывет, что КВС был не в форме, лицензию отнимут не только у него посмертно, но и у тебя — за сокрытие фактов. Ты хочешь больше никогда не войти в кабину? Ты хочешь уничтожить всё, ради чего твой отец…

— Не смей поминать отца, — Марина сделала шаг вперед. Она была выше матери, и сейчас эта разница в росте казалась критической. — Ты торгуешь правдой, как дешевым барахлом на рынке. Артем сейчас там, за этой дверью, борется за жизнь, а ты думаешь о рейтингах авиакомпании?

— Я думаю о твоем будущем! — голос Инессы повысился, привлекая внимание медсестер. — Ты — Воронцова. Ты — лицо бренда. Я не позволю тебе пустить всё под откос из-за сентиментальности к умирающему старику.

— Лицо бренда? — Майя горько усмехнулась. — Нет, мама. Я просто пилот. И я не подпишу это вранье.

Один из мужчин в костюмах, видимо, юрист, попытался вмешаться:

— Марина Игоревна, поймите, это в ваших интересах…

— Пошел вон, — отрезала девушка.

Давид подошел и встал за её спиной. Он не произнес ни слова, но его присутствие ощущалось как физическая преграда. Инесса перевела взгляд на него, и в её глазах промелькнуло нечто, похожее на узнавание.

— Элиас… — протянула она. — Тот самый Давид Элиас, который разрушил свою карьеру в Париже, отказавшись сносить руины какого-то монастыря ради торгового центра? Теперь понятно, почему вы нашли общий язык. Два неудачника с принципами, которые никому не нужны.

Давид слегка улыбнулся — спокойно и почти сочувственно.

— Мои принципы помогли мне восстановить то, что вы считали мусором, Инесса. А вот ваши, кажется, не могут склеить даже ваши отношения с дочерью.

Мать Марины побледнела так, что стали видны мелкие сеточки морщин, которые не мог скрыть никакой макияж. Она резко развернулась и пошла к выходу, бросив через плечо:

— У тебя есть двенадцать часов, Марина. Потом частный борт улетит без тебя. И тогда ты сама будешь объясняться с министерством.

Когда эхо её шагов затихло, Марина почувствовала, как силы оставляют её. Она покачнулась, и Давид подхватил её за локоть.

— Тебе нужно уйти отсюда, — тихо сказал он. — Ты здесь ничем не поможешь. Лина останется, она сообщит, если будут новости.

— Я не могу… — начала Марина.

— Можешь, — Давид мягко, но настойчиво потянул её к выходу. — Гравитация сегодня слишком сильная, Майя. Тебе нужно на твердую почву.

***

Они не вернулись в отель. Давид поймал такси — старый внедорожник с шипованными шинами — и назвал адрес, который Марина не узнала.Машина долго карабкалась по заснеженным улицам Рейкьявика, пока не остановилась у небольшого каменного здания на окраине порта. Это была старая кузница, переоборудованная под мастерскую. Вокруг пахло солью, ржавчиной и замерзшими водорослями.

— Это моё временное убежище, — сказал Давид, отпирая тяжелую железную дверь.

Внутри было тепло. Пространство заполняли чертежные столы, обломки камней с выбитыми на них узорами и запах воска. Свет ламп был приглушенным, теплым, создавая контраст с синим электрическим холодом больницы.

Марина прошла в центр комнаты, обхватила себя руками. Её всё еще трясло.

— Зачем мы здесь? — спросила она.

Давид подошел к ней сзади. Он не касался её, но она чувствовала исходящее от него тепло.

— Потому что здесь нет неба, — ответил он. — Здесь только стены и камни. Здесь безопасно падать.

Марина обернулась. Её лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели.

— Я подвела его, Давид. Я видела, что с ним что-то не так в кабине. Я видела это пятно крови на платке… и я промолчала. Потому что я хотела лететь. Потому что мне было всё равно на него, лишь бы оказаться в воздухе.