Страница 69 из 70
Эпилог
Мариинский театр пахнет бархатом, дорогой пудрой и парфюмом. Я обожаю это место.
Сегодня мы высадились здесь целым десантом, потому что у Арины Рудольфовны день рождения. Наша именинница шествует по фойе с такой железобетонной осанкой, словно это она построила Мариинку, а Гергиев у нее на подтанцовке числиться. На ней темно-синее шелковое платье, жемчуга и выражение лица, говорящее: «Удивите меня, если сможете».
Мы с Демьяном идем следом. Точнее, я плыву в изумрудном платье в пол, а Демьян просто существует рядом, излучая такую ауру уверенности и дорогого парфюма, что зрители инстинктивно уступают нам дорогу. Позади плетется Колька, затянутый в приличный костюм, отчего выглядит как одомашненный, но слегка растерянный лемур. Под ручку его крепко держит сияющая Вероника — главный укротитель бестолковых братьев в нашей семье.
Возле буфета, где за бокал шампанского просят половину почки, нас уже ждет Лев Борисович. В своем безупречном твидовом пиджаке, с серебристой сединой и теплой улыбкой, он похож на аристократа из старых фильмов.
— Арина Рудольфовна, позвольте представить, — Демьян делает элегантный жест рукой. — Лев Борисович. Владелец лучшей антикварной лавки в Петербурге. И большой ценитель искусства.
Лев Борисович берет руку Арины Рудольфовны и — клянусь, я думала, такое бывает только в романах девятнадцатого века — изящно целует воздух в миллиметре от ее пальцев.
— Для меня огромная честь, — бархатным баритоном произносит он. — Демьян говорил, что вы прекрасны, но он бессовестно преуменьшил. И, с вашего позволения, у нас есть для вас скромный дар.
Лев Борисович достает из плотного крафтового пакета ту самую пластинку. Оригинальный винил. Первый пресс. Мечта любого коллекционера и личный Святой Грааль Арины Рудольфовны.
Я с замиранием сердца смотрю, как она берет картонный конверт. Ее брови ползут вверх. Губы, обычно сжатые в строгую линию, чуть подрагивают. Железобетонная дама на секунду дает трещину, и сквозь нее проглядывает абсолютно счастливая женщина.
— Боже мой… — выдыхает она, прижимая пластинку к груди. — Лев Борисович… Демьян… Коля… Джульетта… Это же… Как вы ее нашли?!
— У Льва Борисовича свои секреты, — мягко улыбается Демьян.
Звенит третий звонок. Мы занимаем места в ложе. Балет проходит как в тумане, потому что большую часть времени я чувствую не музыку Чайковского, а горячую ладонь Демьяна, накрывающую мои пальцы в темноте.
После Мариинки мы перемещаемся в ресторан — приглушенный свет, живой джаз, белые скатерти.
Я пью ледяное Шабли и наблюдаю за происходящими чудесами.
Чудо первое: Арина Рудольфовна тает. Реально плавится, как пломбир на солнце. Лев Борисович подливает ей вино, рассказывает какие-то уморительные истории из жизни питерских коллекционеров, а она — о боги! — хихикает. И кокетливо поправляет прическу. Кажется, антиквар нашел подход к самому сложному экспонату в своей жизни.
Чудо второе: мой брат. Коля галантно отодвигает стул для Вероники, наливает ей минералку и смотрит на нее так, словно она как минимум английская королева. Никаких дерганых движений, никаких сомнительных разговоров. Они обсуждают какой-то фильм и планы на следующие выходные.
— Пойдем, — хрипловатый шепот Демьяна над самым ухом заставляет по спине пробежать табун мурашек.
Он забирает бокал из моих рук и тянет меня на небольшой танцпол, где саксофонист как раз затянул что-то медленное и тягучее.
Демьян кладет руку мне на талию, притягивая к себе непозволительно близко. Я кладу подбородок ему на плечо, вдыхая древесные ноты ветивера и черного перца.
— Смотри на них, — тихо говорит он, кивая в сторону нашего столика. — Арина Рудольфовна скоро забудет, как нас зовут. А твой брат, кажется, окончательно эволюционировал в человека.
Я фыркаю ему в лацкан пиджака. — Твоя школа. Ты же обещал, что под чутким руководством он исправится. Хотя я до сих пор не знаю, какими пытками ты выбил из него дурь.
— Никаких пыток. Исключительно конструктивный диалог и немного мужской солидарности, — усмехается Демьян. — Все сложилось идеально, Джульетта. Настолько, что я решил: этот вечер не должен заканчиваться просто так.
Музыка плавно меняет ритм, перетекая в новую мелодию. Я хочу отстраниться, чтобы пойти к столику, но Демьян не отпускает мою руку. Наоборот, он притягивает меня еще ближе, так что между нами не остается даже спасительного миллиметра воздуха.
Мой мозг выдает ошибку. Системный сбой.
Демьян смотрит на меня сверху вниз. В его темных глазах, обычно непроницаемых и холодных, сейчас плещется что-то такое жаркое и собственническое, от чего у меня предательски подкашиваются колени.
— Демьян… — выдыхаю я. Голос пропадает. Вся моя фирменная показная смелость машет мне ручкой и трусливо убегают в закат.
— Я не умею говорить красивые речи, Джульетта, — его голос звучит хрипло и низко, вибрируя где-то у меня внутри. — И я категорически не умею отпускать то, что считаю своим.
Он свободной рукой медленно убирает выбившуюся прядь с моей щеки, обжигая кожу прикосновением.
— Я больше не хочу быть просто твоим спасителем. Или парнем, у которого ты спишь на диване в обнимку с дурным черным котом, — продолжает он, глядя прямо мне в губы. — Я хочу быть твоим. Официально. Без недомолвок, без дистанции. Я хочу, чтобы ты была моей девушкой.
Краем глаза я замечаю, что за нашим столиком Колька, оборвав разговор на полуслове, лыбится во весь рот и незаметно показывает мне ободряющий палец вверх. Ох уж этот братец.
Я снова перевожу взгляд на Демьяна. Чувствую, как сердце колотится о ребра птицей, а губы сами собой растягиваются в абсолютно не кинематографичную, дурацкую, счастливую улыбку.
— Если ты думаешь, — шмыгаю я носом, изо всех сил пытаясь сохранить остатки независимого вида, — что я соглашусь терпеть твой командирский тон и отчитываться, во сколько у меня заканчиваются репетиции… то ты абсолютно прав. Я согласна.
Губы Демьяна трогает торжествующая усмешка. Он не дает мне сказать больше ни слова — просто наклоняется и накрывает мои губы своими. Жарко, властно, так, что джаз в моей голове немедленно начинает играть в ритме бешеных литавр, а пол окончательно уходит из-под ног. Я зарываюсь пальцами в его волосы, отвечая на поцелуй с такой же отчаянностью.
Кажется, моя рыночная стоимость только что снова изменилась. Но самое приятное — теперь я знаю, что это долгосрочные инвестиции с идеальной доходностью.
***