Тёмный защитник

– Тихо, бабочка, – рявкнул я ей на ухо и принялся двигаться, задав бешеный, рваный ритм.

Каждый толчок был грубым, глубоким, жестоким – отражением бушующей внутри бури. Я подчинял ее себе, не сдерживая силы. И хотя ее тело выгибалось подо мной, мои руки крепко удерживали ее бедра, не давая отстраниться.

– Больно… – захныкала Марси.

– Знаю, но ты заслужила это, – процедил я сквозь зубы, не снижая темпа и еще сильнее вжимая ее в холодный металл. – Хотела сделать меня своей игрушкой? Что ж, наслаждайся!

Звуки нашей борьбы – ее сдавленные стоны, мое хриплое дыхание, глухие удары тел друг о друга – эхом разнеслись по подвалу. В этой первобытной, животной страсти я снова обрел контроль. Власть, которую она у меня отняла, возвращалась с каждым моим движением и ее всхлипом. Тело Марселы дрожало и изгибалось подо мной. В глазах, затуманенных слезами и желанием, я видел подчинение, и это зрелище было дико возбуждающим.

– Алессио… пожалуйста… – взмолилась она, сорвавшись на крик.

– Что, бабочка? Уже не так весело? – издевательски прошептал ей на ухо, прикусив мочку. – Где же вся твоя дерзость, надменность? Где та женщина, которая еще несколько минут назад держала меня в своих руках?

Она не ответила и опять застонала, когда ее тело содрогнулось в очередном спазме. Я наблюдал за ней, наслаждаясь ее беспомощностью, сдавленными стонами и неистовой дрожью. Это мое возмездие, и я не собираюсь останавливаться, пока не получу все, что хочу.

Схватив Марселу за волосы, я резко откинул ее голову назад, открывая доступ к шее. Мои губы нашли пульсирующую вену, и я впился в нее зубами, чувствуя, как ее плоть дернулась от новой неожиданной боли.

– А-ах… – вырвался из ее горла сдавленный крик.

– Ты хотела быть сверху? Той, кто диктует правила? – прошептал я, чувствуя металлический вкус ее крови на губах, который разжег во мне еще большую жажду и желание. – Но ты моя, Марсела! И только я буду тем, кто приносит тебе удовольствие, и так, как посчитаю нужным. Запомни. – Я продолжал двигаться, не давая ей ни секунды передышки.

Ее тело, прижатое к металлу, содрогалось в конвульсиях, тонкие пальцы царапали столешницу, оставляя следы. Стоны, полные боли и нарастающего возбуждения, отражались от стен подвала.

– Умоляй, Марсела, – приказал я, впиваясь пальцами в ее бедро и оставляя на нежной коже синяки.

Однако она молчала, лишь судорожно вдыхала воздух. Эта немая покорность еще сильнее разжигала страсть во мне. Я схватил ее за подбородок, заставляя посмотреть на меня. В ее взгляде, затуманенном страстью, я увидел проблеск страха. Вот чего я добивался.

– Скажи, что ты моя, – потребовал я, прожигая ее взглядом.

– Твоя… – прошептала она еле слышно. И признание, вырванное силой, было слаще любой победы или завоеванной территории.

Я ускорился, движения стали максимально яростными, почти безумными. Каждое движение проникновеннее предыдущего, грубее, беспощаднее, впечатывающее ее в холодный металл. Я чувствовал, как напрягается ее тело, как нарастает напряжение, неумолимо подводя ее к краю. И именно в этот момент, когда ее дрожь стала особенно сильной, когда она была наиболее уязвима, раскрыта передо мной, как экзотический цветок, я резко остановился.

– Что… – выдохнула она прерывисто, в ее глазах плескались недоумение.

– Ты еще не заслужила, бабочка. Я не слышал, как ты умоляла.

Она издала недовольный стон, полный обиды и желания, звук, который резонировал с чем-то темным и звериным внутри меня. Я перевернул ее на спину, распластав на металле, как жертву на алтаре. Ее тело, покрытое следами моей страсти – расцветающими синяками и царапинами, – казалось потрясающе хрупким.

Я снова заполнил ее, но теперь неторопливо, издевательски растягивая удовольствие, смакуя ее тихие, сдавленные стоны. Сейчас я контролировал каждое ее ощущение, вздох, непроизвольный спазм. И это была моя самая сладкая и изысканная месть.

– Прошу… Алессио… пожалуйста… – ее прерывистая мольба была музыкой для ушей. – Я хочу кончить.

– Какая хорошая послушная девочка. – Я ухмыльнулся, довольный ее покорностью.

Я отпустил контроль, подчиняясь лишь первобытному инстинкту.

Вскоре она вскрикнула, напряглась и выгнулась дугой, а затем обмякла. Я почувствовал, как волна ее наслаждения захлестывает меня. И только тогда, когда ее тело задрожало в последних судорогах, я последовал за ней, позволил себе достичь пика, отдавая всего себя без остатка.

Не размыкая объятий, я прижался к ней, тяжело дыша, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим. Мы лежали так, связанные невидимыми нитями страсти и боли, победитель и побежденный, в тишине подвала.

Но спустя несколько минут мне пришлось отстраниться. Ее тело сопротивлялось, неохотно отпуская меня.

Марсела лежала неподвижно, глаза закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. По ним скатывались слезы, оставляя влажные, блестящие дорожки. На внутренней стороне бедер остались мои следы. И на одно короткое, острое мгновение в голове вспыхнул образ Марселы с округлившимся животом, который сразу же вызвал волну противоречивых чувств: страха, нежности и… предвкушения.

Я провел рукой по ее волосам, откинув темные пряди с влажного лба. Кожа была горячей, почти обжигающей под моими пальцами. В этот момент она открыла глаза. Взгляд, помутненный страстью и болью, встретился с моим. Но в нем не было ни укора, ни ненависти, лишь тлеющие угли любви и глубокое удовлетворение. Уголки ее губ дрогнули в слабой, трепетной улыбке.

– Я же говорила, ты не продержишься долго, – прошептала она еле слышно, ее голос совсем охрип от криков.

– С тобой это просто невозможно,

amore mio

[15]

[Любовь моя (итал.).]

, – ответил я, наклоняясь и целуя ее в губы.

Поцелуй, полный нежности, стал последним аккордом нашей темной, извращенной симфонии. Подхватив рубашку с пола, я бережно укрыл ею жену. Затем взял Марселу на руки и понес на выход из тира, в нашу спальню, где я смогу позаботиться о ней, о ее ранах и дать ей отдохнуть.