Мир сотворяется раз…

Песнь десятая: Вначале было..

Две старые табуретки, на ножках которых ещё мерцала звёздная пыль, были поставлены под раскидистым платаном, чья крона шелушилась золотом и серебром, а нефритовые листья пульсировали ониксовыми прожилками. В бело‑зелёных пиалах дымился ароматный чай. Дымок взлетал к небесам, змеился промеж травинок, обволакивал золотые рога Агнца, мирно пасшегося на поляне, щекотал Еву под подбородком и настойчиво пытался влезть в нос Трояну. Тот нарочито громко сопел, чихал, закрывал нос хвостом и фыркал.

— Оссподи! – трубно возгласил он, наконец, и уткнул морду в Яблоко Познания, бока которого уже чуть загорели багрянцем. – Что за траву вы сссаварили?

— Не нравится, ползи – погуляй! – мрачно констатировала Птица, крылом, вовсе не похожим на альбатросье, подхватывая чайник и разливая кипяток. – Нюхают тут всякие..

Когда пиалы были наполнены до краёв, Птица подперла белоснежными маховыми перьями клюв и сердито взглянула на черноволосого мужчину, сидящего напротив. Тот выглядел усталым, под глазами залегли тени, морщины на высоком челе прорезались глубже, ибо за каждой скрывалась полная тяжёлой работы страница сотворения мира.

— Не смотри не меня так! – обиделся тот. – Устал. Вселенские потопы, знаешь ли, нелегко даются! Тем более этот был первым, и не было никого, кто додумался бы построить Ковчег!

— Патамушта надо всё по графику делать! – возмутилась Птица. – Сначала мир, потом твари по паре. Посмотри на неё! – острый клюв нацелился прямо между лопаток Еве, собирающей цветы, ещё не съеденные Агнцем. – Вот, что это такое? Дитя неразумное! Ей до пубертатного периода, как мне до откладывания яиц! А ведь надо будет детей рожать!

— Вырастет, – вздохнул Отец и тоже посмотрел на ребёнка. В глазах его плескалась любовь. – Смотри, у неё волосы уже ниже лопаток. Такая красавица вырастет!

— Блондинка вырастет! – буркнула Птица. – А рожать ей от кого? М?

С Древа долетела неожиданная тишина, остановившая дрожь драгоценных листьев и полёт бабочек, мерно жующие божественные челюсти Агнца и ласку босых девчоночьих ножек, подаренную траве.

— Среди нас шпион! – заворчала Птица. – Глянь, Отец, на виртуальное ухо Диавола! Аж, облака потемнели. Нет, в такой обстановке работать нельзя! Щас!

Белое крыло накрыло мир колпаком. На миг сверкнуло золотым и лазоревым, и вот уже вместо травы делил пространство надвое песчаный берег. За спиной сидящих простиралась степная пустота, а до самого горизонта развернулось синим гудящим колоколом неспокойное полотно Океана. Ибо разговор был конфиденциален.

— Это ты во всём виноват, Отец! – Птица назидательно потрясла крылом перед носом собеседника. – Надо было канонически зачинать.. тьфу, начинать! С самца надо было! И что мы теперь делать будем?

Проснувшиеся пенные щенки принялись преданно лизать мужские ступни и голени, и красные перепончатые лапы.

— Вот! – Птица ахнула на колени мужчины невесть откуда взявшуюся корявую книгу в коричневом переплёте, от которого явственно пахло старой кожей. – Читай! Тут чёрным по белому пером (моим, между прочим) написано – про ребро, про операцию, про трансплантацию в глину. Откуда оно вырезано? Видишь писано – из А‑да‑ма! А у нас что получается?

Мужчина виновато покосился на Птицу, а потом вдруг вспомнил лукавые голубые глазёнки, ямочки на щеках и звонкий смех маленькой девчушки. И в низких свинцовых облаках показалась прореха, плеснула горстью солнечный свет, в котором каждая пушинка в оперении Птицы заиграла тончайшей золотой проволочкой.

— Я что‑нибудь придумаю, Дух! – Отец потёр колени и тяжело поднялся. – Зуб даю. Змеиный!

— Зачем это мне такая инфекция? – изумилась Птица и потянула книгу под крыло, бормоча. – Вначале было слово.. слово превратилось в книгу.. книга превратилась в веру.. вера превратится..

— ..В слова.. – грустно закончил Отец. – Когда‑нибудь. Но это я ещё не придумал!