Мир сотворяется раз…

Песнь первая: Простые кислотные истины

Босые ноги темноволосого мужчины утопали в лазоревой траве. Задрав голову, он смотрел в ярко‑лимонные небеса и не без оснований чесал затылок, глубоко запуская пальцы в густую кучерявую поросль. С неба, гагакнув, на камень цвета глубокого индиго упала белая птица, вовсе не похожая на альбатроса.

— Я в шоке! – сказала она. – Ну ты, Отец, даёшь! Ты в какой градации спектра творил?

— Сам не знаю.. – сокрушился названный и перевёл взгляд вниз.

Под косогором у розового ручья на салатовом песке сидел голышок лет двух и упорно мял толстыми пальчиками податливую маслянистую глину. Глина послушно принимала разнообразные формы, которые расползались, разлетались и расплывались кто куда.

— Сын! – схватился за голову Отец. – И ты ещё!..

— Папа!

Обрадованный вниманием малыш тянул к нему перемазанную ручонку, в которой переливалась белым и золотым точная копия Птицы.

— Глупости какие! – заворчала та и отвернулась, переставляя большие перепончатые лапы – обиделась.

Не оборачиваясь, защёлкала клювом:

— Слушай, а ты уже всё? Кончил творить?

— Кончил, – мрачно отвечал мужчина, – не при детях будет сказано!

— И где они?

— Кто?

— Люди.. эмм.. обитатели?

— Да вон.. – Отец обречённо кивнул под сень оранжевой рощи, – ..она.

— Каноны нарушаем, – заворчала Птица. – С самца надо всегда начинать, с самца!

И замолчала с разинутым клювом, уставившись на дальний берег ручья.

Там, опершись спиной о древесный ствол и широко раскинув загорелые ноги, полулежала женщина. Точнее, девушка, чью ещё не сильно оформившуюся фигуру скрывали волны тугих чёрных локонов. Она вплетала в них яркие ягоды и листья.. И маленькие груди были упруги, совершенной формы ногти на руках и ногах розовели жемчугом, и дразнилась алым язычком щель в обрамлении воротничка коротких волос между неправдоподобной длины ногами.

Птица в изумлении повернулась к мужчине.

— Ты о чём думал вообще, когда творил.. это.. эту?

Тот сделал вид, что не услышал.

— Ка‑ка‑я! – протянула Птица, разглядывая девушку одним глазом, а мужчину другим. – Как её зовут? Блудница Вавилонская?

— Сам ты блудница! – подняла голову красотка. – А меня зовут Лилит. Запомни это имя, гусь недоделанный!

И это было только начало..

Лилит оказалась совершенно неуправляемой. Слова «почтение», «смирение» и «терпение» в её лексикон не входили, зато входили другие, из которых оба – Отец и Птица – едва ли понимали половину. Она ломала деревья, пинала зверьков, поджигала траву на полянах и обижала Сына. Изогнутой рыбьей костью Лилит проколола себе пупок, уши и нос, и обвешалась погремушками, сделанными из щепочек и камешков. Угольным стерженьком научилась так подводить глаза, что взгляд казался безумным. Красила ногти на руках и ногах глиной чёрного цвета, а губы – соком ягод с кустов, росших по берегам ручья. И в довершение всего острым обломком кварца она отсекла свои роскошные волосы под самый корень, а оставшиеся выкрасила все тем же пламенеющим соком и вздыбила иглами дикобраза.

— Боже мой! – ужасался Отец, наблюдая всё новые и новые трансформации. – Что она делает?

— Ищет себя, полагаю, – ворчала в ответ Птица. – Обыкновенный юношеский максимализм.

— А она может искать себя, скажем, в рисовании, ткачестве или вышивании?

Лилит, сидящая на дальнем берегу и любующаяся своим отражением, подняла руку и продемонстрировала опешившему Отцу средний палец.

— Это что такое? – возмутился он.

— Это ты ещё не придумал! – поспешила успокоить Птица. – Ты собираешься творить ей самца?

— А что? – заинтересовался Отец. Уж больно Птичий тон был подозрителен.

— Тогда создавай сразу секс, наркотики и рок‑н‑ролл! – забулькала Птица и мстительно ткнула клювом по кумполу пролетающую мимо бело‑золотую колибри.

Птичка, пискнув, упала на колени малышу. Толстые ручки с радостью подхватили её, размяли до состояния глины и вылепили страшненькое существо с кожистыми крыльями и зубастым клювом.

— Птеродактиль, – покосилась огненным глазом Птица. – Этот пущай живёт!

С мерзким скрипом тварь снялась с рук Сына и тяжело полетела над водной гладью, но была сбита камнем, пущенным хрупкой женской рукой.

Ребёнок заплакал.

— Ну, это уже ни в какие ворота! – возмутился Отец. – Не будет ей самца! Я лучше ей мозги сменю. Авось поможет!

— Не поможет! – безнадёжно покачала головой Птица. – Такие не мозгами думают, а всем остальным вместе взятым. Тут тюнингом не обойдёшься! Нужна принципиально новая модель.

— Эй, вы, перцы! – Лилит подошла к ним. – Скучно здесь. Я это.. ухожу.

— Куда? – опешили оба.

— Туда! – девушка махнула рукой в сторону лимонного неба.

— Там небытие, вселенский холод, – схватился за голову Отец, – ты погибнешь!

— Не твоё дело, папаша! – девушка упрямо тряхнула короткими волосами. – Бывайте!

И вознеслась в канареечные глубины, чтобы исчезнуть в них навсегда.

— Вот она – истинная свобода! – проследив за ней взглядом, констатировала Птица. – Свобода поиметь то небытие, которого добиваешься. Отец, признайся, что с Лилит ты облажался!

— Признаюсь! – искренне сказал мужчина и повёл ладонью, стирая ручей, берега, деревья и кислотную яркость неба.

Теперь вокруг была темнота, истыканная булавочными головками звёзд. На Млечном Пути стоял колченогий столик с шахматной доской и опрокинутыми фигурами, рядом на табуретке кипел старый чайник над двумя пиалами с отбитыми краешками.

— Стар я уже для таких потрясений! – сказал Отец.

И с явным удовольствием опустился в одно из плетёных кресел. Налил себе и Птице чаю, придвинув доску, принялся расставлять фигуры.

— Белые начинают и выигрывают! – невнятно добавила Птица, удерживая клювом фигурку Ферзя.

— Точно, – вздохнул мужчина. – С брюнетками больше не экспериментируем.. Сын, далеко не уходи!

Малыш, смеясь, полз по Млечному Пути и тасовал звёзды.