Страница 5 из 21
Яркий свет потолочной лампы слепил глаза. Когда он очнулся, он долгое время не мог понять что с ним случилось и где он находится. Ну во общем-то с местонахождением всё было проще. Судя по маленькому окошку под потолком — это явно подвал. Лестница, ведущая вверх, упиралась в закрытую железную дверь, сам подвал был завален всякой ерундой, как и положено подвалам. А вот с причиной своего пребывания здесь Бронислав Туманский никак не мог определиться, и сосредоточенно начал листать в своей памяти события минувшего дня. Это плохо получалось, так как голова его страшно гудела и болела, и путем научного её ощупывания выявилась огромная шишка на затылке. Так, уже проще - сюда его затащили явно не по его воле. В следующую секунду у Бронислава перед глазами пронеслись картинки. Вот он выходит из дома, садится в подъехавшую машину, его везут за город... А дальше темнота. Так-так. Бронислав напрягся изо всех сил. К кому он ехал? Вспомнил. Неделю назад ему позвонил человек и попросил о встрече. Человек назвался Александром и вкратце рассказал о своей проблеме, кажется это были какие-то проблемы с конкурентами. Еще Бронислав вспомнил, что этот Александр по какой-то причине не мог приехать к ним в офис, и предложил Брониславу поговорить у него в загородном доме в дружеской обстановке, и даже был так любезен и прислал за ним своего водителя. Броник с радостью согласился, ведь встреча была назначена на утро, и он хотел закончить переговоры до обеда, а потом провести остаток дня с любимой Лялей...
Бронислав сидел на холодном полу подвала, привалившись спиной к стене, и пытался унять бешено колотящееся сердце. Шишка на затылке пульсировала в такт мыслям, а мысли метались, как мыши в захлопнутой банке. Кто он, этот Александр? Зачем всё это? За что?
Он попытался вспомнить голос — вежливый, чуть тягучий, будто человек специально растягивал слова, наслаждаясь их звучанием. Ничего криминального Бронислав вроде не натворил, во всяком случае, ничего такого, чтобы вот так, с мешком на голове и шишкой на затылке. Может, обознались? Может, спутали с кем-то?
А потом, будто вспышка, в памяти всплыла одна деталь из телефонного разговора неделю назад, на которую он тогда не обратил внимания.
«Как поживает ваша супруга, Ляля, кажется?» — спросил тогда Александр как бы невзначай, между делом, и в тот момент это показалось просто вежливостью, попыткой расположить к себе. Но сейчас, вспоминая интонацию, с которой было произнесено имя жены — медленно, будто смакуя каждую букву — Бронислав похолодел так, что даже гудящая голова отступила на второй план.
«Господи. Это не про меня вообще. Это про неё».
Он вскочил на ноги, забыв про боль, и рванулся к лестнице.
Тишина в ответ была абсолютной, и от этого стало ещё страшнее.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Ляля гнала джип по пустой дороге, и в свете фар порхали редкие ночные мотыльки, слепо бросаясь на стекло. Коробка с красным платьем лежала на соседнем сиденье, и Ляля старалась на неё не смотреть — атлас в свете приборной панели отливал совсем не празднично, а как-то нехорошо, будто запёкшаяся кровь.
Мысли метались от паники к какой-то отупляющей решимости и обратно. Кто пишет эти письма? Зачем нужно платье? Почему "детка"? Почему вообще всё это построено вокруг неё, а не вокруг Бронислава - ведь пропал-то он, а квесты и подарки достаются ей?
От этой мысли Ляле стало совсем нехорошо, будто холодной рукой провели по позвоночнику.
Телефон в кармане куртки внезапно завибрировал. Незнакомый номер.
Ляля чуть не выронила руль от неожиданности, но, стиснув зубы, ответила.
Ляля почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, а руки покрываются холодным потом. Три года. Он следил за ней три года. Он видел её ещё до того, как она познакомилась с Брониславом.
Связь оборвалась.
Ляля сидела за рулём, оцепенев от ужаса, и весь мир вокруг неё как будто сузился до одной точки - до бешено колотящегося в груди сердца и до понимания, леденящего, окончательного: она не в детективной комедии про пропавшего мужа. Она - добыча. И охота за ней идёт уже три года.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Три года назад в это время суток он не думал ни о каких заброшенных заводах, водонапорных башнях и красных конвертах. Три года назад он вообще был совершенно другим человеком - или ему так казалось.
Городской суд, третий этаж, зал заседаний номер четыре. Скучное гражданское дело о разделе какого-то склада - он тогда сидел на галёрке по совершенно постороннему поводу, дожидаясь своего собственного заседания этажом ниже, и от нечего делать разглядывал зал. И тут вошла она.
Каштановые волосы, с этой знаменитой уже "бестией" на голове вместо причёски, в тёмно-синем костюме, который сидел на ней так, будто был сшит специально для того, чтобы свести с ума случайного зрителя на галёрке. Она несла папки, что-то деловито обсуждала с коллегой, ни на кого не глядя, - и именно эта её отстранённость, эта независимость от чужих взглядов, зацепила его сильнее всего. Она не знала, что на неё смотрят. Она просто жила.
Он не мог назвать это любовью с первого взгляда - тогда, в тот момент, это было что-то другое, что-то похожее на голод, внезапно проснувшийся после долгого сна. Он вышел из суда в тот день другим человеком, и весь вечер, и всю ночь, и все следующие дни думал только об одном - как узнать её имя.
Узнать оказалось несложно. У него всегда были свои методы, свои связи, свои маленькие слабости системы, которыми грех было не воспользоваться. Ляля Дмитриевна, тогда ещё не Туманская, экономист в компании, которую в тот день представляли в суде. Двадцать два года. Не замужем. Живёт с родителями на окраине города.
Первую фотографию он сделал через неделю - случайно, вроде бы, просто гулял с телефоном в руке возле её работы, а она как раз выходила из здания, смеясь чему-то с подругой. Он потом рассматривал этот снимок так долго, что запомнил каждую чёрточку её лица наизусть, каждую морщинку от смеха у глаз.
С той фотографии всё и началось. Сначала - просто снимки, издалека, из машины, из окна кафе напротив. Потом - маршруты. Он выучил, в какое время она выходит на обед, каким путём ходит домой, в какой парикмахерской стрижётся, какую музыку слушает в машине, когда включает погромче на светофоре. Он знал про неё больше, чем знали, наверное, родные родители.