Страница 19 из 21
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Ляля не помнила, как проехала оставшиеся километры до указанного места - старой водонапорной башни на отшибе, за полем, там, где когда-то, видимо, было какое-то хозяйство. Руки тряслись так, что она едва могла держать руль, а в голове билась одна-единственная мысль: "Надо было позвонить в полицию сразу. Надо было. Надо было".
Но звонить сейчас, когда неизвестный псих буквально держал жизнь Бронислава в заложниках, было слишком рискованно. А вдруг он следит за телефоном? А вдруг у него есть люди повсюду, и любой её неверный шаг будет стоить мужу жизни?
Она затормозила у подножия башни и заглушила двигатель. Коробка с платьем лежала рядом, безмолвная, красная, как открытая рана.
"Ладно, Туманская, - сказала она сама себе, дрожащим голосом, - раз уж вляпалась, то надо доиграть эту партию до конца. Только теперь по-своему".
Она достала из-под куртки игрушечный пистолет - тот самый, который совсем недавно казался ей бутафорским поводом для шуток, - и повертела его в руках при свете луны. Тяжёлый. Слишком тяжёлый для игрушки. Настоящий металл, а не пластик. Как она вообще могла подумать, что это подделка?
Похолодев от этой мысли, Ляля взвела курок - неумело, дрожащими руками, - и, стиснув зубы, вылезла из машины навстречу тёмному силуэту башни, откуда, как ей показалось, за ней уже давно наблюдали чьи-то немигающие глаза.
Трава вокруг башни доходила почти до колена, мокрая от вечерней росы, и каждый шаг отдавался предательским шорохом, будто нарочно выдавал её местоположение всему миру. Дверь в основании башни - старая, металлическая, с облупившейся от ржавчины краской - была приоткрыта. Из щели тянуло сыростью, землёй и чем-то ещё, сладковато-приторным, от чего к горлу подкатила тошнота.
Голос звучал буднично, почти по-соседски, и от этого спокойствия внутри у Ляли всё похолодело сильнее, чем от любого крика.
Ляля почувствовала, как земля будто уходит из-под ног. "Расстаться" - слово повисло в воздухе, тяжёлое, окончательное, и она поняла, что перед ней не просто больной ревнивец, а человек, для которого убийство - не крайняя мера, а часть плана, продуманного заранее, спокойно, методично.
Из темноты донёсся тихий смешок - терпеливый, снисходительный, будто взрослый слушает капризы ребёнка.
Угроза прозвучала буднично, спокойно - и именно от этого спокойствия Ляле стало по-настоящему жутко. Она сжала пистолет крепче и, стараясь унять дрожь в голосе, шагнула к приоткрытой двери башни.
Ляля переступила порог, и дверь за её спиной с тяжёлым скрипом качнулась, отрезая последний кусочек лунного света.
Внутри башня оказалась гораздо просторнее, чем можно было представить снаружи - круглое помещение, уходящее вверх тёмным колодцем, где когда-то, видимо, крепился огромный резервуар для воды. Сейчас резервуара не было, только ржавые балки перекрытий да гулкое эхо, разносившее каждый звук, каждый вдох, будто нарочно усиливая их в разы.
У дальней стены, на грубо сколоченном столе, горела одна-единственная свеча в стеклянной банке, отбрасывая дрожащие тени на кирпичную кладку. Рядом со свечой лежало ещё одно красное - на этот раз не конверт и не платье, а расстеленная на столе ткань, будто маленький алтарь, а на ткани - десятки фотографий. Ляля сделала пару неверных шагов ближе, чувствуя, как немеют пальцы на рукоятке пистолета, и разглядела в тусклом свете свечи собственное лицо. Много раз. На протяжении многих лет.
Вот она смеётся с подругой у входа в кинотеатр. Вот выходит из парикмахерской, поправляя волосы. Вот совсем молодая, почти девочка, идёт по улице в институтской куртке, о существовании которой она сама давно забыла.
Ляля резко вскинула пистолет, но темнота наверху не давала разглядеть ничего, кроме смутного силуэта, стоящего у самого края галереи.
Силуэт наверху качнулся, и Ляля наконец разглядела - мужчина, среднего роста, в тёмной одежде, лицо скрыто то ли капюшоном, то ли просто удачным углом тени. Он неспешно двинулся вдоль галереи к лестнице, ведущей вниз, и с каждым его шагом старое дерево перекрытий отзывалось зловещим скрипом.
Ляля почувствовала, как земля снова уходит из-под ног, а следом за этим - волну настоящей, животной ярости, куда более сильной, чем страх.
Договорить он не успел.
Где-то снаружи, совсем близко, тишину ночи разорвал протяжный, надрывный вой автомобильной сирены.
Силуэт на лестнице замер. Всего на секунду, но Ляля успела уловить эту заминку - первую настоящую трещину в его невозмутимом спокойствии.
Сирена приближалась - или, может, просто ветер донёс звук ближе, эхом от пустого поля, - но невозможно было сказать, в скольких минутах она находится: в пяти, в пятнадцати, за соседним холмом или уже почти у подножия башни. Ляля почувствовала, как в груди - вопреки всему ужасу последних часов - вспыхивает что-то похожее на надежду.
Ответом ей была тишина - долгая, страшная тишина, в которой было слышно только потрескивание свечи да гул крови в собственных ушах. А потом силуэт наверху вдруг качнулся вперёд, быстро, слишком быстро для того неспешного, вальяжного человека, каким он казался ещё минуту назад, и в тусклом свете свечи блеснуло что-то металлическое в его руке.
Не пневматика. Настоящее.
Он спустился с лестницы одним стремительным движением и оказался ближе, чем Ляля успела бы среагировать, - высокий, крепкий, лицо всё ещё скрыто капюшоном, но она уже видела достаточно, чтобы понять: перед ней не жалкий, дрожащий от возбуждения психопат из фильмов, а собранный, натренированный годами терпения человек, который явно продумал не один вариант развития событий на случай, если что-то пойдёт не так.
Дуло настоящего пистолета холодно упёрлось Ляле в бок, и весь мир вокруг неё в этот момент сжался до одной леденящей мысли: свеча на столе сейчас погаснет, и она останется одна, в темноте, под землёй, с человеком, который следил за ней три года и только что показал, что готов на всё.
Сирена снаружи взвыла ещё раз - и вдруг резко, обрывисто стихла, будто машина, издававшая её, свернула в другую сторону или остановилась где-то далеко, так и не добравшись до цели.
Он толкнул Лялю в узкий проём, и она, спотыкаясь, начала спускаться по крутым земляным ступеням, вырубленным, судя по грубой неровности краёв, вручную и явно не в один присест. Воздух здесь был другим - тяжёлым, спёртым, пропитанным сыростью и чем-то ещё, металлическим, похожим на запах старой ржавчины. Или крови. Ляля запретила себе додумывать эту мысль.