Ничья земля

Потом сходил в душ. Горячая вода действительно была — тонкой струйкой и всего на несколько минут. Едва я намылил голову, она стала холодной. Пришлось заканчивать быстро.

Когда вернулся, в дверь постучали. На пороге стоял капитан Белов. В руках он держал две кружки и чайник.

— Чай будешь?

— Буду.

— Тогда пойдём в курилку. Здесь потом месяц табаком вонять будет.

Комната отдыха на втором этаже одновременно служила курилкой. У окна стояли два старых кресла, стол и пепельница из гильзы крупного калибра. Белов налил чай, достал сахар.

— Кравченко сказал, тебя Михайлов лично сюда направил.

— Сам приказ написал?

— Не знаю. Но Седову звонил.

— Значит, правда.

— А ты не знал?

— Я вообще узнал о Чучкове за день до отправления.

— Чем начальству не угодил?

— Наверное, наоборот.

Белов засмеялся.

— Это здесь хуже. Если не угодил — сошлют в гарнизон. Если угодил — будут беречь для работы.

— Меня уже один раз поберегли.

— Где?

— В Лефортове.

Капитан перестал улыбаться.

— В качестве кого?

— Подследственного.

— Сколько?

— Почти год.

Он сделал глоток чая и больше спрашивать не стал. За окном окончательно стемнело. Снова шел дождь. На полигоне ещё шла работа. В лесу время от времени вспыхивали осветительные ракеты, слышались короткие очереди и отдалённые команды.

— Ночные занятия? — спросил я.

— Вторая группа. Засада на колонну.

— В такую погоду?

— А противник будет ждать солнца?

— Нет. Просто поинтересовался.

Белов поставил кружку на подоконник.

— Здесь поначалу всем кажется, что они уже всё умеют. Особенно тем, кто с войны. Потом выясняется, что опыт у каждого свой. Один отлично работает в горах и теряется в городе. Другой может сутками вести наблюдение, но стреляет хуже срочника. Третий знает радиодело, зато не способен пройти пятнадцать километров без мозолей. Курсы как раз собирают всё вместе.

— А инструкторы?

— У инструкторов то же самое. Только они лучше скрывают свои недостатки. Мы же по своим направлениям разделены.

— Успокоил.

— Ты не переживай. Если Седов тебя оставит, через месяц привыкнешь.

— А он может не оставить?

— Может. Напишет, что не соответствуешь должности, и отправит обратно.

Я посмотрел на него.

— Что для этого нужно сделать?

Белов усмехнулся.

— Даже не думай.

— Я просто спросил.

— До тебя один тоже спрашивал. Решил, что самый простой способ — завалить пробное занятие. Седов понял, заставил переделывать. Тот снова завалил. Потом ещё раз. Через два месяца он преподавал лучше всех, потому что полковник из принципа не отпускал его, пока не научил.

— Действительно тяжёлый характер.

— Тебя предупреждали?

— Все, кого встретил.

Мы допили чай. Белов ушёл, а я вернулся к себе и лёг. Матрас был жёстким, подушка — тонкой, за стеной кто-то негромко разговаривал. На улице завёлся грузовик, потом рядом прошла группа — по коридору донёсся топот мокрых сапог и приглушённая ругань.

Спать не хотелось. Утром я ещё был в московской гостинице и собирался в неизвестность. Теперь лежал в офицерском общежитии закрытой части, на территории которой меня знали только по фамилии и личному делу. Кооператив остался дома. Макс занимался бумагами, Равиль обещал пригнать машину, бабушка наверняка уже всем соседкам рассказала, что я снова уехал служить. В строевой части, в сейфе, лежала Золотая Звезда, которую мне разрешалось носить, только когда никто посторонний её не увидит. У Седова на столе лежало личное дело, половина которого была закрыта даже от него. А в Москве у Михайлова лежал мой рапорт на увольнение. Слишком много всего лежало и ждало чужого решения.

Я повернулся на бок и посмотрел на часы. Без двадцати двенадцать. Завтра в восемь Кравченко собирался проверить, чему я научился за последние четыре года. Причём, судя по его лицу, проверка обещала быть не теоретической. Мысль о том, что меня будут проверять почему-то, не раздражала. Наоборот, впервые с момента приезда в Москву всё стало простым и понятным. Стрельбище, автомат, мишени, конкретная задача. Там хотя бы не требовалось угадывать, что задумал начальник ГРУ и подпишет ли он мой рапорт.

Я закрыл глаза. Где-то на полигоне снова ударила короткая очередь. Следом ещё одна. Нормальная колыбельная. Под неё я и уснул.