Страница 60 из 77
Глава 28 (Мстислав)
от лица Мстислава
Я увидел мальчика уже на пороге.
Крошечное сморщенное существо лежало в руках старой прачки, завернутое в белое полотно, на котором проступали розовые разводы. Он был слишком мал, слишком синеват вокруг губ, слишком беззащитен для дома, где за стенами рвались ворота и пахло порохом. Но он кричал. Слабо, хрипло, с обидой, будто предъявлял этому миру первый и вполне законный счет.
Я успел только перевести взгляд на Зою.
Она стояла у кровати моей сестры в залитом кровью фартуке. Лицо у нее стало серым, осунувшимся, почти старым от чудовищного напряжения. На виске прилипла влажная прядь, руки до запястий были темными, но двигались по-прежнему точно. Никакой святой восторженности. Никакого женского обморока после совершенного подвига. Она проверяла повязку, пульс, дыхание, как чиновник сверяет строки важного отчета.
Только глаза выдавали ее. В них не было усталости. Там стояла пустота человека, который на несколько минут вошел в комнату к смерти и вышел оттуда не один.
Я не сказал ей спасибо. Слово было бы оскорбительно маленьким.
- Запри дверь, - велел я Добротнову.
Он поднял голову от шва на животе Авроры. В этот момент он выглядел не светским хирургом, привыкшим к лекционным залам и академическим спорам, а солдатом после первого настоящего боя.
- Мы еще не закончили кожу.
- Закончите за запертой дверью.
На пороге уже стоял Емельян.
Он должен был лежать в малой столовой под одеялом и солевым раствором. Вместо этого мой начальник охраны привалился плечом к косяку, держа дробовик в правой руке. Левое предплечье было перевязано, лицо белело от кровопотери, но глаза оставались ясными. Человек из тех, кто умирает стоя, если не приказать ему лечь раньше.
- Никого внутрь, - сказал я. - Даже наших, если без моего приказа.
- Понял, ваша светлость.
Зоя резко повернулась.
- Он не должен стоять.
- После, - ответил Емельян.
Я видел, как она хотела возразить. В ее лице мелькнула ярость врача, которому портят пациента. Потом снаружи ударил взрыв, и спор стал роскошью.
Я вышел в коридор и запер дверь собственным ключом.
Левое крыло тонуло в полутьме. Керосиновые фонари в руках жандармов давали подвижные круги света на стенах, обитых темным деревом. Снизу поднимался дым, мокрый холод и запах разбитого камня. В глубине дома кто-то кричал приказ, кто-то отвечал, глухо ударяли сапоги, звенело стекло.
Игнат ждал у лестницы.
- Доклад.
- Парадные ворота повреждены зарядом. Южный пирс держим. С воды подошли две лодки, одну отбросили, вторая ушла под стену старого зимнего сада. Внутри дома подтвержден как минимум один проводник. Кочегар Семен пропал.
- Лязгов?
- Не видели.
Конечно, не видели. Демид Лязгов не был человеком, который полезет первым через простреленную галерею. Он заплатит другим за шум, кровь и дырки в стенах, а сам пройдет там, где все уверены, что прохода нет.
Я спустился по лестнице, проверяя револьвер на ходу. В барабане оставалось четыре патрона. Игнат молча протянул второй, заряженный. Хороший человек не требует слов, когда дом горит.
- Резерв к библиотечному крылу, - приказал я. - Двоих к черному ходу. Никого в левое крыло. Там операционная.
- Есть.
Внизу нас встретил холл, расколотый на пятна света и тени. Мраморный пол у парадной двери был усыпан щепой, мокрыми листьями и битым стеклом. Сквозняк тянул по полу холодную речную сырость. За дверями слышались выстрелы, но не беспорядочная пальба испуганных людей, а короткие очереди опытных стрелков. Лязгов нанял не дворняжек с ножами. Он привел бывших военных, тех, кто умеет убивать без лишних криков.
- Ваше сиятельство! - молодой жандарм у колонны дернулся ко мне. - Они идут через зимний сад!
- Сколько?
- Не меньше шести.
- Значит, остальные шумят у ворот.
Я повернул к боковой галерее. Когда-то мать любила зимний сад. Там были лимонные деревья в кадках, мокрая плитка, белые скамейки и стеклянная крыша, через которую зимой падал мягкий серый свет. Сегодня это был самый удобный путь для нападения: старая оранжерейная дверь выходила почти к воде, а после поломки генератора запоры на электрическом контуре не работали.
Первого я увидел у статуи Дианы.
Он двигался пригнувшись, держа револьвер двумя руками. На нем был темный непромокаемый плащ без знаков. Я выстрелил раньше, чем он успел поднять ствол. Пуля ударила его в грудь, бросила на кадку с высохшим лавром. Второй дернулся за колонну. Игнат снял его из винтовки коротким, чистым выстрелом.
Я не чувствовал ни злости, ни торжества. Только счет. Два. Осталось четверо в этой группе, неизвестно сколько в доме, один проводник, один Лязгов. В левом крыле сестра с распоротым животом, новорожденный племянник и женщина, которая только что сделала невозможное.
Этого было достаточно, чтобы мир стал простым.
- Лампу вниз, - сказал я жандарму. - Свет на пол, не в лицо.
Он послушался. Желтая полоса легла по плитке, выхватила мокрые следы. Двое прошли к старой лестнице для садовников. Один след был тяжелее, с разворотом каблука. Лязгов ходил именно так после старой травмы бедра, полученной на охоте. Я помнил это не хуже его долговых расписок.
- Игнат, парадные ворота держать без меня. Зимний сад зачистить. Я беру лестницу.
- Один не пойдете.
- Пойду.
Он не стал спорить, только кивнул двум людям. Они пошли за мной на расстоянии, достаточном, чтобы не мешать стрелять.
Садовая лестница вела в узкий служебный коридор за библиотекой. Там пахло пылью, старым клеем и мокрой штукатуркой. Стены гасили звуки боя, превращая выстрелы в далекие хлопки. На полу лежала сбитая с гвоздя медная табличка с номером кладовой. Кто-то прошел здесь недавно и спешил.
В темноте шевельнулась тень.
Я ударил первым не выстрелом, а рукоятью револьвера. Человек вывалился из ниши, хватаясь за лицо. Не Лязгов. Кочегар Семен, черный от сажи, с чужим ножом в руке и чужим страхом в глазах.
- Где он?
- Не знаю, ваша светлость, - захлебнулся он. - Мне только дверь открыть велели. Деньги дали. Брата обещали...
Я приставил ствол к его колену.
- Где Демид Лязгов?
Он обмочился. Запах мочи резко ударил в нос, смешавшись с сажей.
- В старой библиотеке. Через книжный ход. Он сказал, там сейфы. Сказал, бумаги заберет и уйдет.