Страница 56 из 77
Глава 26
Мстислав вошел без вопроса.
На нем был все тот же мокрый кожаный плащ, темный от дождя по плечам и подолу. В правой руке он держал армейский револьвер, опущенный стволом вниз. За его спиной в коридоре метались желтые пятна фонарей, слышались команды Игната, глухой топот сапог, короткое металлическое лязганье затворов. В доме шла война, но в спальне Авроры война была другой - без знамен, без героизма, без красивых слов.
Князь посмотрел на сестру. Потом на пятно крови на простыне. Потом на мой разложенный инструментальный лоток и лицо Платона.
- Говори, - сказал он мне.
Одно слово. Без титулов, без светской шелухи.
- Поперечное положение плода, отслойка плаценты, нарастающая гипоксия. Роды через естественные пути невозможны. Без операции погибнут оба. Операция - кесарево сечение. Риск для Авроры очень высокий. Но это единственный шанс спасти и ее, и ребенка.
Мстислав не моргнул.
- Доктор?
Платон выпрямился. В его лице оставалась бледность, но голос звучал твердо.
- В условиях этого века кесарево почти наверняка убьет вашу сестру, ваша светлость. Я настаиваю на плодоразрушающей операции. Это страшно, но так мы можем сохранить княжне жизнь.
Аврора издала тонкий, надломленный звук. Кажется, она все поняла. И это было хуже любого крика.
Мстислав медленно повернул голову к ней.
- Аврора.
Она с трудом сфокусировала на нем взгляд.
- Мстислав... не надо... не убивай его.
Эти слова вышли почти беззвучно. Но в комнате их услышали все.
Князь закрыл глаза на одну короткую секунду. Когда открыл, в них не осталось ничего, кроме ледяной ясности.
Он подошел к столу, положил револьвер рядом с хирургическими инструментами и большим пальцем снял его с предохранителя. Щелчок прозвучал тихо, буднично, оттого особенно страшно.
- Доктор Добротнов, - произнес он ровно. - С этой минуты вы подчиняетесь каждому слову Зои Покудовой. Юридическая вина за операцию, ее исход и любые последствия ложится на меня. Моральная - тоже. Если моя сестра умрет, вы будете свидетелем того, что решение принял я.
Платон резко вдохнул.
- Вы не понимаете, на что соглашаетесь.
- Понимаю. Я выбираю шанс вместо расчленения живого ребенка на глазах у его матери.
- Это не медицинский аргумент.
- Нет. Это приказ.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Два мужчины, каждый по-своему привыкший быть правым. Но у одного за спиной стояла академия, а у другого - имперская машина, кровь на руках и сестра на грани смерти.
Платон первым отвел взгляд.
- Я буду ассистировать, - сказал он глухо. - Но если она начнет умирать на столе...
- Тогда будете делать то, что скажет Зоя, - закончил Мстислав.
Я не стала благодарить. В операционной благодарности мешают. Там ценится только точность.
- Все лишние - вон, - скомандовала я. - Остаются доктор Добротнов, Анисья, две помощницы, одна для лампы, одна для воды. Мстислав, если хотите быть полезным, стойте у изголовья и держите ее, когда начнется наркоз. И уберите плащ. С него течет грязь.
Прачка ахнула от такой дерзости. Мстислав без единого слова снял плащ и бросил его на кресло у двери. Под ним оказался темный сюртук, на манжете которого засохла тонкая полоска крови - не его, судя по спокойной подвижности руки.
- Сюртук тоже, - сказала я.
Он снял и его. Остался в жилете и рубашке, закатал рукава до локтей. Я плеснула ему на руки спирт.
- Не прикасаться ни к чему, кроме ее плеч и головы. Если станет плохо от вида крови - отвернитесь.
Впервые за эту ночь в его взгляде мелькнуло что-то почти живое.
- Я видел достаточно крови, Зоя.
- Мужчины часто говорят это до первой акушерской операции.
Платон коротко, нервно выдохнул. Может быть, это был почти смех. И напряжение в комнате на миг стало переносимым.
Подготовка пошла рывками, но без хаоса. Я заставила всех мыть руки горячей водой с дегтярным мылом до красноты. Потом - спирт. Потом карболовый раствор. Служанка уронила таз, я не стала ругать, только велела поднять и заменить воду. Нервы у людей не стальные, а вот инфекция не прощает ни слез, ни благих намерений.
Инструменты кипятились в широком медном тазу на примусе прямо у стены. Пар клубился под потолком, смешиваясь с запахом карболки, эфира, керосина и крови. Из спальни Авроры исчезли молитвенник, пяльцы, лавандовая вода, лишние покрывала, декоративные подушки и все нежные девичьи безделушки. Остались кровать, столы, свет, инструменты и тело, которое нужно было спасти.
- Эфир, - сказала я Платону. - Медленно. Без фанатизма. Нам нужен сон, а не смерть от передозировки.
- Я умею давать наркоз, - сухо ответил он.
- Сегодня будете делать это по моему темпу.
Он сжал губы, но кивнул.
Аврора дрожала так, что кровать мелко скрипела. Мстислав сел у изголовья, взял ее ладони в свои. У него были большие руки с длинными пальцами человека, который привык к перу, оружию и власти. Сейчас эти пальцы держали сестру удивительно осторожно.
- Я боюсь, - прошептала она.
- Знаю, - ответил он.
- Если ребенок...
- Не говори.
- Если я...
- Тоже не говори.
Я обработала живот спиртом, затем карболкой, отступая от центра широкими кругами. Кожа Авроры была слишком бледной, с синеватым оттенком у ребер. Под ладонью чувствовалась напряженная, болезненная матка. Ребенок лежал поперек, как запертая в ловушке маленькая жизнь.
Платон держал эфирную маску. Его лицо стало сосредоточенным и чужим. Хороший признак. Спорщик исчез. Остался врач.
- Дышите, княжна, - тихо сказал он. - Медленно. Вот так. Еще.
Аврора дернулась, попыталась отвернуть лицо, но Мстислав наклонился к ней.
- Смотри на меня.
- Мстислав...
- На меня, Аврора. Не на боль.
Ее веки затрепетали. Дыхание стало глубже, потом ровнее. Мышцы лица постепенно отпустило. Я проверила реакцию. Еще рано. Подождала. Не торопить наркоз - первое правило, которое почему-то хуже всего дается тем, кто спешит спасать.
Снаружи ударило что-то тяжелое. Где-то внизу крикнули. Мстислав даже не повернул головы. Только костяшки его пальцев побелели на руке сестры.
- Начали ломать ворота? - спросила я, не отрываясь от поля.
- Вероятно.
- Не уходите?
- Нет.
Я подняла на него глаза.
- Если дом возьмут, операцию закончить будет некому.
- Дом не возьмут.
Сказано было без бравады. Так ставят печать на приказе.
- Глубина достаточная, - произнес Платон.