Страница 48 из 77
Глава 22
- Два грамма сульфата железа в сутки - это предел, который способна усвоить истощенная селезенка при тяжелой интоксикации. Превысишь дозу - спровоцируешь рвоту и отказ почек, занизишь - анемия убьет плод быстрее, чем мы выведем остатки свинца из мягких тканей.
Я аккуратно закрутила стеклянную притертую пробку флакона с каплями железа, который утренний патрульный катер доставил вместе с провизией. Тяжелый, темный раствор пах металлическим окислом и терпкой кислотой - классическое средство против тяжелой анемии, способное запустить кроветворение в измученном организме Авроры. На белой бумажной этикетке расплылся подсохший чернильный след - отпечаток большого пальца Мстислава, оставленный им на рецептурном бланке в подвальной допросной. Мои пальцы, стянутые сухостью после бесконечного мытья в едкой щелочи, осторожно перенесли склянку на край стола.
В левом крыле особняка стояла густая, влажная прохлада. Автономный генератор в подвалах все еще молчал, и серый утренний свет едва пробивался сквозь высокие стрельчатые окна, делая углы длинных коридоров плоскими и безжизненными. В воздухе пахло остывшей печью, сырой штукатуркой и резким дезинфектором. Каждая половица под моими растоптанными ботинками издавала тихий, предупреждающий скрип.
Пятый день после уличной драки на брусчатке тело встречало глухой, сковывающей ломотой. Отек со сломанных ребер почти сошел, но при попытке сделать глубокий вдох в грудной клетке все еще просыпалась тупая, режущая боль, заставляя дышать мелко, ключицами. Я поправила складки своего серого хлопкового платья, проверила плотность тесемок чистого фартука на пояснице и вошла в спальню Авроры.
Княжна спала спокойно. Бледность ее лица больше не отливала той страшной землисто-серой синевой, какая бывает при остром отравлении плюмбумом. Я деликатно приподняла ее верхнюю губу - темная полоса вдоль края десен стала чуть бледнее. Процесс очищения был запущен, но впереди еще оставались недели кропотливой терапии. Я осторожно проверила чистоту хрустального стакана на тумбочке и убедилась, что в комнате нет лишней пыли. Тяжелые бархатные портьеры, которые я заставила снять в первый же день, лежали аккуратной стопкой в хозяйственной кладовой, и теперь в комнату беспрепятственно проникал чистый утренний воздух, необходимый для восстановления легких пациентки.
Оставить у постели дежурную горничную с жестким наказом не давать Авроре ни капли воды из посторонних источников было необходимой мерой предосторожности. Закончив с этим, я направилась в малую столовую.
Наш импровизированный лазарет встретил меня мерным, сухим стуком капель солевого раствора. Емельян лежал неподвижно, укрытый двумя тяжелыми шерстяными пледами. Его лицо сохраняло восковую бледность, но дыхание было ровным, без панического хрипа. Я положила пальцы на его сонную артерию - пульс оставался слабым, но ритм держался уверенно.
Ректальная гидратация по методу, который мы вчера запустили с Платоном, работала исправно. Простой стеклянный резервуар, подвешенный на деревянном штативе, и длинная резиновая трубка с серебряной канюлей обеспечивали постоянный приток жидкости. Ткани постепенно впитывали подсоленную воду, восполняя потерянный объем крови без риска занести инфекцию в кровеносное русло. В девятнадцатом веке, до изобретения надежных антибиотиков, внутривенное вливание было бы смертным приговором от сепсиса, а этот метод давал Емельяну реальный шанс выжить. Я аккуратно поправила край простыни, фиксируя температуру его ладоней - они были прохладными, но уже не ледяными.
Позади меня раздался тихий, деликатный шорох шагов. Я обернулась.
Доктор Платон Добротнов вошел в малую столовую, аккуратно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Он успел передохнуть несколько часов в гостевой комнате, сменил дорожный костюм на свежую сорочку и строгий темный жилет из своего личного багажа. В его руках дымились две глиняные кружки с горячим цикорием. Никакой бытовой растерянности, которой часто грешат изнеженные столичные светила, - Платон оставался собранным и педантичным в любых условиях.
- Выпейте, Зоя, - негромко произнес он, протягивая мне кружку. - Нам предстоит тяжелый день, а вашему организму нужно тепло.
Я приняла теплое питье, сделав небольшой глоток. Горьковатый вкус осел на языке, разгоняя остатки ночного оцепенения.
- Спасибо, доктор Добротнов. Как обстановка на левом берегу? Вы ведь ездили в клинику перед рассветом?
Платон не стал юлить или смягчать тон. Он поставил свою кружку на край обеденного стола, прямо рядом с коробкой с хирургическими зажимами, и посмотрел на меня своим цепким, серьезным взглядом исследователя.
- Обстановка скверная, Зоя. И копают они именно под вас.
Я сделала еще один глоток, прислонившись левым плечом к холодному косяку окна, чтобы разгрузить ноющую спину. За стеклом тускло поблескивал влажный гранитный внутренний двор особняка. На реке у старого пирса покачивались патрульные катера Особой Канцелярии.
- Излагайте факты, Платон. Я привыкла работать с конкретным анамнезом.
- Следователь Никанор, этот цепной пес Лязгова, не дурак, - тихо начал доктор, сделав шаг ближе ко мне. - Он не нашел ваш гроссбух в Заречье, но он опросил ваших бывших соседей, аптекарей и местных торговцев. И у него на руках теперь три несостыковки, ломающие вашу легенду.
Я чуть прищурилась, фиксируя его слова.
- Первый факт, - Платон загнул длинный, ухоженный палец. - Прежняя Зоя Покудова была тяжелой опиумной наркоманкой. По отчетам аптекаря Шмидта, у которого она постоянно отоваривалась в Заречье, она каждые две недели покупала по три унции лауданума. Человек в такой стадии зависимости физически не способен прожить пять дней без дозы и при этом сохранять твердость рук в операционной. У вас нет ни тремора, ни холодного пота, ни зрачковых реакций, характерных для абстиненции. Вы совершенно чисты, Зоя. И Никанор это понимает.
Я молча кивнула. Это действительно была моя главная уязвимость. Физиологию старой Зои я обмануть не могла, но мой разум просто подавил фантомную жажду жесткой волей хирурга.